— Обещаю, — сказал папа.

— Нет, — потребовала я. — Слово дай!

— Даю слово, — сказал папа.

— Дай слово чести!

— Даю, — сказал папа.

— Ну разве так дают? — не отставала я. — Дай как следует. Скажи: «Я, Славомир-Рихард Тальницки, клянусь своей дворянской честью, что исполню просьбу своей дочери». Повторяй за мной, — папа повторял за мной. — И не забудь: «В день ее шестнадцатилетия».

— В день ее шестнадцатилетия! — сказал папа и засмеялся: — Я сейчас лопну от нетерпения. Я просто умру от любопытства. Ну, что тебе еще привезти из имения?

— Грету! — сказала я.

— Что? — не понял папа.

— Не что, а кого, — сказала я. — У нас на кухне служит такая Грета Мюллер с золотыми волосами. Привези мне ее на день рождения.

— Зачем? — спросил папа.

— Ты обещал, — сказала я. — Ты поклялся. Дал слово чести.

Папа пожал плечами, взял самопишущее перо и сказал:

— Ну-ка, как ее зовут?

— Грета Мюллер, — повторила я.

— Отлично, — сказал папа.

Взял пригласительный билет, который он терзал и трепал в течение всего этого разговора, внимательно рассмотрел его, но этот экземпляр, наверное, показался ему помятым. Он достал из шкафа новый, присел за стол и каллиграфически вписал туда имя нашей златовласой кухарки. Которая спала на моей постели и уронила свой волос. Которую я заставила показать мне, как это бывает у взрослых людей. Что и было запечатлено на маминой акварели. Помните эту ужасную картинку?

Потом он положил пригласительный билет в конверт, красивый и тоже бежевый, с тисненым гербом, и написал сверху: «Высокоуважаемой госпоже Грете Мюллер», — встал, позвал Генриха и велел ему позвать Игнатия и дать ему соответствующее поручение.

Я знала, кого папа позвал на мой день рождения. Это были те самые девочки из хороших семей. Из тех семей, с кем мы раскланивались в оперных антрактах, а иногда ели мороженое или пили кофе со сливками у стойки. Милые, благовоспитанные, умеренно хитрые, не очень умные и совершенно свихнувшиеся на эротических темах.