Мне было трудно провести с ними больше чем полчаса подряд, потому что они тут же начинали пересказывать романы господина Шницлера или, пуще того, какие-то полусказочные приключения кузины подруги или подруги кузины.

Поэтому я взяла из шкафа еще несколько приглашений и предупредила папу, что хочу позвать еще несколько человек, например, своих новых знакомых Анну и Петера, свою маму — не желаю по этому поводу слышать никаких возражений! — а также маминого юного друга или кем он там ей приходится, итальянца Габриэля. Моего юридического брата, папочка, моего брата, нравится тебе это или нет. Но ты же сам говорил, что черкнул что-то там про усыновление. Подписал согласие. Так что деваться некуда… Ну и, разумеется, мою любимую, мою бесценную госпожу Антонеску.

— Только госпожу Антонеску будешь разыскивать сама, — неожиданно обиженно ответил папа. — Пойди в адресный стол и разыщи.

— А где адресный стол?

— Спросишь у полицейского.

Сказано — сделано. Я взяла у кофейни извозчика, доехала по Эспланаде до ближайшего полицейского. Адресный стол оказался буквально в двух кварталах, и там всего через сорок минут мне выдали бумажку, где были указаны две Евгении Антонеску в возрасте от сорока до пятидесяти лет. Одна — владелица мебельного ателье. Другая — работница на фабрике «Мессер унд Грюн».

Я недолго думала, какую из двух выбрать. Я сразу решила, что моя любимая госпожа Антонеску может быть кем угодно, но только не лавочницей. Поэтому еще через час я дергала за цепочку звонка у дверей ужасного одноэтажного длинного дома. В другой руке у меня была специально купленная ивовая корзинка, набитая всяческими гостинцами: колбасой, ветчиной, сыром, шоколадом и портвейном. Я изо всех сил готовилась к тяжелой встрече. И когда дверь отворила какая-то косматая старуха и на мою просьбу вызвать госпожу Евгению Антонеску обернулась в коридор и сипло крикнула «Эжени!», у меня сердце в пятки ушло. Я приготовилась заплакать. Вернее, я уже почти плакала. Но из коричневой тьмы коридора появилась худая, гладко причесанная тетка с большими красными руками. Наверно, она стирала белье или отжимала его. Руки были мокрые и широкие. Она оглядела меня с ног до головы, именно так — снизу вверх, и спросила: «Чем могу служить?»

У меня сразу слезы высохли.

— Госпожа Евгения Антонеску? — переспросила я.

— Ну, я. А вы кто?

— Неважно, — сказала я.

— А чего вам надо в таком случае?

— Гостинчик передать, — я сунула корзинку ей в руки, повернулась и сбежала с крыльца.

— Эй! А от кого? — крикнула она мне вслед.

Я обернулась и помахала ей рукой. А косматая старуха уже шарила рукой в корзинке. Достала бутылку портвейна и обрадовалась: