Мне было почему-то неприятно все это слушать.

— Зачем вы делитесь со мной служебными тайнами? — спросила я.

— Потому что я вас люблю, — ответил Фишер, снова беря меня за руку, на этот раз за одну только левую, и целуя каждый пальчик. То есть на этот раз пять раз.

— Господин Фишер, — сказала я, — может быть, если вы начнете за мной очень пристально ухаживать — встречать у дверей, дарить цветы, водить в кафе и все такое прочее… Может быть, я, не сразу, разумеется, но все-таки прощу вам то оскорбление, которое вы нанесли мне прошлой ночью, и отдамся вам. То ли на улице Гайдна, а может быть, для этого дела вы специально наймете номер люкс в отеле «Эксельсиор», угол Эспланады и проспекта Марии-Терезии. Но мне почему-то кажется, что вы не за тем ко мне пристали.

— Скоро закончится карнавал, — сказал Отто Фишер. — Я вам уже говорил. Да вы и без меня это знаете.

— Знаю. Потому что это я вам первая сказала, а вы мне не поверили, — упрекнула я его и замолчала.

Он молчал тоже. А потом спросил:

— Ну и что вы об этом думаете?

— Мне странно, что это вас так заботит, — сказала я. — Казалось бы, наоборот. Казалось бы, начальство вас не ценит и оскорбляет. Ваш великий аналитический ум никому не нужен и приносит вам на этом карнавале сплошные неприятности и обиды. Получается, что сама судьба, сама История отомстит за вас! А кроме того, вы ведь еврей.

— Откуда вы взяли? — спросил он.

— В самом деле, — захохотала я, — откуда я это могла взять? По фамилии, господин Фишер. Девяносто девять процентов Фишеров — евреи.

— Я крещен в католической вере, — сказал Фишер.

Я засмеялась и продекламировала:

— «Конь леченый, вор прощеный, еврей крещеный — одна цена!» — и добавила: — Извините, но это Чехов. Русский писатель. Мы его читаем с моим учителем из России. Зовут Яков Маркович. Еврей, и при этом ни капельки не крещеный. То есть правильный еврей. То есть не совсем. Расстался с еврейской верой, теперь безбожник. То есть революционер. Делает все, чтобы этот русский карнавал поскорее кончился. И что вам так дался наш карнавал?

— Есть чувства, — сказал Фишер, — которые не объяснишь и объяснять не надо. Любовь, например. К женщине. Или к империи. Но эти чувства есть. Вот вам, наверное, непонятно, за что какой-нибудь Ганс любит какую-нибудь Луизу, что он в ней нашел, почему он улыбается при виде нее, почему он живет с ней, делает с ней детей, тревожится о ее здоровье, а когда она умирает, кричит «не бросай меня, я пропаду без тебя!». Если вам это все непонятно, то это не значит, что этого нет. Наш карнавал прекрасен тем, что он вот такой, какой он есть. Пышный, нелепый, красивый и бесконечно родной. Я не хочу, чтобы он заканчивался. Тем более чтоб его кто-то чужой закрывал. Учтите! — сказал он, раскрывая портфель и доставая оттуда толстый конверт. — Учтите, Адальберта, в данном случае я действую от себя лично. Да, у меня есть жетон. Да, я агент тайной полиции. Но в данном случае я действую как независимый адвокат, что и является моим, так сказать, легальным прикрытием. Поэтому знайте, что я очень сильно рискую. За мной не стоят шеренги людей в мундирах и касках, с карабинами наперевес, а также тучи чиновников и агентов. Я совсем один.