— Скажите, — вдруг спросил он, — как вам кажется, есть ли хотя бы маленький шанс, что этот юноша просто ее любовник, что она просто завела себе мальчика для утех? Извините, что я так говорю о вашей матери.

— Шанс есть, — сказала я. — Но вы знаете, шансов всегда бывает пятьдесят на пятьдесят. Вот как мне кажется. Когда мы чего-нибудь не знаем, всегда может выйти либо так, либо эдак. Разговоры о шансах какие-то глупые.

— Ой! — сказал Фишер, — Давайте не будем разводить философию. Мы с вами про другое. Вы допускаете такое?

— Хорошенькая дилемма, — засмеялась я. — Что лучше для дочери — признать, что ее мать — старая развратница, живущая с совсем молоденьким пареньком, да еще и усыновляющая его вдобавок, о ужас! Зачем? Чтобы придать этому позорному развлечению гнусный душок инцеста? Или признать, что мама — государственная преступница, террористка, готовящая убийство императора — нашего доброго общего папочки? Что ее поймают, лишат всех прав состояния, будут судить и повесят? Какая прелесть! И бедная дочь уже не будет больше зваться «унд фон Мерзебург». Мне, господин Фишер, вполне достаточно быть Тальницки, тем более что мой папа убеждает меня, что все эти штучки про незаконного сына Танкмара, сына Хатебурги и Генриха, — что все это выдумки. Но в том ли дело? Какая-никакая, а мать! Так говорят мужики у нас в поместье. В деревне семейная мораль пока еще стоит достаточно высоко. Мать, вы понимаете, господин Фишер? Я не хочу, чтобы моя мама была государственной преступницей и болталась в петле. Мне ее жалко. Хотя при этом мне довольно противно, что она спит с этим мальчишкой, во что я, кстати говоря, слабо верю.

— Почему? Почему вы в это не верите?

— Не хочу, — сказала я. — Противно.

— Ясно. — Фишер пригубил кофе, поморщился и позвал официанта. — Принесите новый, — сказал он ему, — этот остыл.

— А по-моему, ничего, тепленький, — не согласилась я, отпивая глоток из своей чашки.

— Нет, нет, нет! — сказал Фишер замешкавшемуся официанту. — Нет, нет, принесите новый.

— Извольте, мы чуть-чуть подогреем? — предложил официант. — В духовом шкафу, желаете?

— Фу! — сказал Фишер. — Вылейте его в раковину на моих глазах и приготовьте новый.

— Сию минуту, — сказал официант, схватил чашечку, побежал к двери, ведущей на кухню, и стал там громко брякать посудой.

— Вы, наверное, думаете, что евреи жадные? — спросил меня Фишер. — А я вот не жадный. Да и еврей ли я? Разве что по крови. И мой дедушка, и моя бабушка по еврейской линии были крещены. Как вы думаете, Адальберта, — он снова сгреб мою руку в свою и поцеловал мне два пальчика, — как вы думаете, у крещеного еврея в третьем поколении поднимается цена?