— Отчего же безнадежность? Сделайте предложение, поговорите с папой. Я думаю, мы вдвоем сможем его уговорить. А?

— Вы серьезно? — спросил Фишер.

— А вы?

— Ну что за проклятие! — сказал Фишер. — Какая злая судьба!

— Что же злого? — спросила я, положив свою руку на его раскрытую ладонь. — Прекрасная, удачная, добрая судьба. Мы поженимся и уедем куда-нибудь далеко-далеко, где нас не тронут бури двадцатого века. В Австралию или Соединенные Штаты. Или в вечно нейтральную тихую Швецию.

Но Отто Фишер, снова превратившийся в господина Фишера, схватив меня за руку, забормотал что-то о том, что он безумно счастлив слышать эти слова, и что он даже в самом ласковом сне, в самой смелой фантазии не мог представить себе такого, что его мечта турум-пум-пум… так будет близка к осуществлению тарам-пам-пам… и что лучшая в мире девушка тра-ля-ля… готова стать его женой ай-лю-лю… Но что честь офицера и долг монархиста, патриота Империи, не позволяют ему бросить родину, бросить нашу бедную Империю, бросить наш чудный волшебный карнавал именно в тот самый момент, когда злые и подлые люди хотят ой-ой-ой и стремятся ай-ай-ай.

Мне стало скучно его слушать.

Я сидела, опустив голову, ковыряла ложкой яблочный штрудель и запивала его совсем уже остывшим кофе со сливками.

А вот и официант. Он принес господину Фишеру новую чашку горячего кофе. Фишер докончил длинную тираду про вечную борьбу долга и влечения, любви и чести, страсти и служебных обязанностей и отпил глоточек.

— Отлично, — сказала я. — Но, по-моему, никакого противоречия здесь нет. Ничего страшного. Все равно свадьба будет не завтра. Даже если предложение сделать сегодня. Вы делаете предложение. Мы объявляем о помолвке. Я удаляюсь в поместье, где наши сельские мастерицы шьют приданое — не все же обязательно покупать в модных магазинах. Простынки и наволочки, а также батистовые ночные рубашки вполне прекрасно можно сделать в нашей маленькой сельской швейной мастерской. Наши столяры и обойщики тем временем оборудуют комнаты для нас: нашу гостиную, нашу столовую, спальню, ваш кабинет и мой будуар. У нас там в доме есть целое пустующее крыло — я не заходила туда уже лет пять — специально для нас с вами. Папа будет счастлив. Договорились?

Он молчал.

— Одну минуточку, — сказала я и спросила у официанта: — У вас есть уборная? Проводите меня.

Официант нахмурился, потер переносицу, потом кивнул и жестом пригласил идти за собой. Между кухней и кладовкой была узкая дверца. В комнатушке не было электрического света. Под потолком было окошечко, куда едва пробивался свет отдаленного фонаря. Официант подал мне грубый плоский подсвечник — такое маленькое блюдце с ручкой, посреди которого торчала короткая свеча, а рядом лежал коробок спичек.