— Сколько минут, вы говорите? — спросила я.

— Три, — ответил Петер, — самое большое — пять. — Он расстегнул сюртук и вытащил из жилетного кармана часы на цепочке, кажется, золотые. — Я не замечал специально, но у меня неплохое чувство времени, знаете ли.

Я внимательно на него посмотрела, постаралась заглянуть ему в глаза. Было почти совсем темно, но в свете дальних электрических фонарей все-таки видно было, что он смотрит на меня пристально и даже как будто заботливо.

Как-то все слишком складно получилось.

Фишер рассказывает мне про всю эту грандиозную террористическую интригу. Называет имя Петера, потом исчезает. Я выхожу наружу, теряю сознание. Отчего так? Может, он мне подсыпал какой-нибудь гадости? Значит, сам он исчезает и передает меня из рук в руки этому Петеру. Слишком ловко.

— Вам нехорошо, — сказал Петер. — Поедемте, я отвезу вас домой. А хотите, заедем в аптеку, попросим капель? У вас не кружится голова? Вас не тошнит? Вы не чувствуете сильного сердцебиения? Что вы вообще чувствуете?

Он взял меня за руку поверх перчатки. Его палец скользнул под перчаточную застежку, туда, где пульс. Другой рукой он снова вытащил свои золотые (теперь я это точно видела) часы. Как будто чуточку хвастался.

— Вы умеете измерять пульс? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Моя бедная мама страдала сердечным расстройством. Я измерял ей пульс три раза в день и записывал это в специальную тетрадку. Так велел доктор. — Я тяжело вздохнула. — Что вы чувствуете, Адальберта? — спросил он снова. — Вам больно?

— Ну и какой у меня пульс? — спросила я в ответ.

— Восемнадцать умножить на четыре, — сказал Петер, — будет семьдесят два. Семьдесят два удара вашего сердечка в минуту. Нормальней некуда. — Я вздохнула еще сильнее. — Вам больно? — повторил он.

Мне было очень больно.

Просто не передать как.

Болела голова, грудь, горло и челюсти со всеми зубами, а также плечи, локти, живот, бедра и колени. Но сильнее всего грудь. Как будто бы тяжелый острый камень ворочался там, раздавливая меня изнутри. Мне было больно, потому что я вдруг поняла с невероятной, какой-то солнечной ясностью, как будто на лужайке, под окнами нашего дома — там, где мы с госпожой Антонеску ловили бабочек, — я поняла, что я никому не верю. Что все врут. Каждый гоняется за своими, за какими-то глупенькими мелкими целями. Одному, как моему папе, нужно дожить до вечера в полном покое и комфорте. Другому, как господину Фишеру, нужно навинтить на погоны лишнюю звездочку. Третьему, как моей маме, надо напоследок развлечься с красивым итальянским мальчиком. А госпоже Антонеску надо, чтобы от нее наконец отвязались. Кому-то — выпить кружку пива и заесть толстой сарделькой, а кому-то — убить кайзера и разрушить нашу великую империю. Честное благородное слово — не вижу никакой разницы между этими двумя равно пошлыми желаниями. Да ее и нет — этой разницы. Ее на самом деле нет, поймите же наконец! Но все они превращают свою жизнь в какой-то общий для всех театр, с ролями, монологами и репликами в сторону. Даже с подобием интриги.