Даже в темноте было видно, как он покраснел.

— Ну? Догадался или нет? Прости, что я на «ты». Но после этой экспедиции в аптеку мы можем быть на «ты». Разве нет?

— Да, — едва выдавил он.

— Ну так как там будет дальше?

— Я все понял, — сказал он. — Для Адальберты-Станиславы Тальницки дом — это роскошные апартаменты рядом с Эспланадой. А для тебя, — он с напором и удовольствием произнес слово «тебя» и еще раз его повторил: — А для тебя на эту ночь домом станет съемная квартирка на улице Гайдна.

— Умница! — сказала я. — Командуй извозчику.

Он обнял меня.

Мы сидели рядом. Он обнимал меня крепко и нежно. У меня сердце заколотилось. Но не болезненно и тоскливо, как еще полчаса назад, а сильно, горячо и приятно. Он обнял меня еще крепче, совсем притиснул к себе. Я уже представила себе, что будет сегодня на улице Гайдна. У меня прямо колени задрожали.

Но тут я вспомнила, что у меня утром начались месячные.

Ну и хорошо.

Ну и правильно. Нельзя же, чтобы прямо все так сразу. А то он возомнит о себе невесть что.

Не могу сказать, что он был так уж сильно обескуражен моим внезапным отказом, хотя я, разумеется, ничего ему не объясняла. Просто сказала: «Не сегодня!» — подняла палец и довольно интимно щелкнула его по носу.

Мне даже показалось, что он чуточку рад. Наверное, он все делал не по любви, а по заданию. Возможно, он побаивался этой самой Анны. Кто знает, где она была сейчас? Вполне возможно, что в этом же самом доме на первом этаже в другой квартире, сидела и ждала его доклада.

Но это меня вовсе не оскорбляло.

Мне даже странно это было, что такая ситуация никак не задевает мое женское, ах, извините, девическое самолюбие. «Tutta la nostra vita è un gioco» [21], — как поется в русской опере. Хотя, конечно, расставаться с искренностью очень неприятно. Но приходится.

Может быть, конечно, есть счастливчики, которые живут с ней в обнимку до конца жизни или хотя бы лет до сорока, как мой папа. Мне кажется, он если и расстался с искренностью, то уж совсем недавно. У меня вот по-другому вышло. Стала ли я от этого хуже — не знаю. Ну а если и стала, то что? Пуля в сердце? С моста в реку? Зачем?

Я не верила в Бога, но все-таки считала, что есть какая-то высшая распорядительность в нашей жизни. И если человек живет и не испытывает при этом жгучего желания покончить с собой — даже если его все бросили и предали или сам он, наоборот, наделал кучу позорнейших гадостей, но при этом как-то не лезет его голова в петлю, — то и прекрасно. Пусть живет. Значит, высшая распорядительность распорядилась именно так, а не иначе.