В конце концов, девяносто процентов людей живут вот так, как я только что сказала — живут себе, и все, ни о чем не думая. Просто живут. День да ночь — сутки прочь. И получают от этого удовольствие, даже не отдавая себе отчета в том, что им это нравится, что они именно что получают удовольствие, даже когда жалуются на жизнь. Потому что те, которые не получают от этого удовольствия, те ведь на самом деле кончают с собой. Самоубийцы — это не только поэты в белых перчатках, которые пишут прощальные стихи на красивом листе бумаги, для пущего эффекта подмешав в чернила собственную кровь из вскрытых вен. Это не только благородные дворяне или отважные офицеры, преступившие закон чести. О, нет! Белошвейки и ткачихи, рабочие парни и простые крестьяне тоже, бывает, травятся, вешаются, топятся или стреляются из старого охотничьего ружья.

Но их мало, мало, повторяла я про себя. Единицы. Ну, десятки или сотни. В любом случае, по сравнению со всем народом мало. А весь народ — о, вот мы и слово поймали, — а весь народ, эти девяносто процентов простых, не очень задумчивых людей живут вот как я только что сказала: день да ночь — сутки прочь. Чтоб сегодня было приятно. Не заботясь ни о морали, ни о логике своей жизни.

А остальные десять процентов — умники с университетскими дипломами, философы и литераторы, аристократы, люди тонких чувств и высоких потребностей, люди моего класса, уж извините — очень озабочены моралью и логикой, связностью аргументов и чистотой чувств.

Но при этом они — вот эти самые умники — время от времени призывают нас, то есть самих себя, учиться у народа. Народ для них — святыня. Они произносят его имя с придыханием, вставая с кресел, подымая руку, как для клятвы. О, народ! Мудрый и великий! Источник духа, морали и прочих возвышенных штучек!

Так, может быть, не будем лицемерами? Если народ для умников так свят, то пусть они сами поучатся у народа в самом простом и наиважнейшем деле — жить как живется. Выпили-закусили и спать пошли.

Зачем же тогда нужны мы — аристократы?

— А что же будет с нами, с аристократами? — спросила я у Петера, когда мы с ним, нацеловавшись до посиневших губ, лежали рядышком на кровати.

Между нами, как вы помните, ничего не было. Кроме поцелуев, естественно. А это уже отдельный вопрос: чем считать поцелуи. Поцелуй — это «чего» или «ничего»? Надо будет спросить у знакомых девочек. Вот они придут ко мне на день рождения, я выберу самую умную и спрошу. Главное — не забыть.

Но сейчас — вопрос куда более для меня интересный.

— Так что же будет с нами, с аристократами, — повторила я, — если ваша революция победит?