XXV

XXV

— Кучу чего? — спросил Петер.

— Кучу неизвестно чего, — сказала я.

— А так бывает?

— А как же! Еще как бывает.

— Красиво сказано, — сказал Петер и повторил: — Бесформенная куча неизвестно чего.

— Тебе нравится?

— Да, — сказал он. — В смысле не «куча», а как сказано. Сама придумала? Прямо сейчас?

— Нет, — призналась я. — Прочитала. У одного философа. Фамилия Эльхман.

— А как книжка называется? — спросил он.

— Не помню, — сказала я. — Фамилию помню, а название нет. Кажется, «Символ и реальность» или «Реальность символа», а может, «Символизм реальности» — не помню точно. Маленькая такая, в оранжевой обложке.

— На немецком? — спросил Петер. — Или по-нашему?

— Тоже не помню, представь себе, — сказала я. — Честно, не помню. Где эта книжка сейчас и откуда я ее взяла — ничего не помню. Наверное, у папы. У папы очень много книг. Ну, в смысле у нас. Наша библиотека в имении. Дедушкины книги, папины…

— Какая ты начитанная, — сказал Петер.

— Не я одна. — Я отошла на пару шагов от кровати и стала ходить по комнате.

От двери к окну и обратно.

Петер следил за мной. У него смешно блестели глаза в полумраке. Мы, когда вошли, не стали зажигать электричество, а сразу начали целоваться в темноте. Потом повалились на кровать, и Петер стал пытаться меня раздеть, но вот тут-то я и объявила ему, что «не сегодня». Тогда мы зажгли свечку и продолжали целоваться уже спокойнее, так сказать, по затихающей линии, по затухающей.

Маленькая свечка горела на прикроватном столике. Я ходила по комнате, любуясь собственной тенью, как она движется по противоположной стене.