Но мама тихо сказала, не разлепляя ресниц:

— Прошу тебя, Далли! В другой раз.

Ладно.

Лучше я буду считать, что мне это все приснилось.

Я поцеловала маму в лоб, поправила ей подушку, порекомендовала вместо лекарств связаться с доктором Ференци, который лечит разговорами и уговорами и многим помогает. А если не помогает, то, во всяком случае, не травит человека разными снадобьями и зельями. Сказала, что в ближайшее время у нас будет семейный вечер (мама томно покивала головой), и в дверях на прощание обнялась с князем Габриэлем. Мне показалось, что он обнял меня уж как-то слишком дерзко.

— Братик! — сказала я. — Не шали! — И пешком пошла вниз.

Мама жила на шестом этаже, как вы помните. То есть в мансарде пятиэтажного дома.

Я шла и думала: очевидно, подлый мальчишка, узнав, что мы теперь будем жить в одном доме одной семьей, решил обеспечить себе не слишком хлопотные услады в том же самом доме. В соседней комнате. С названой сестричкой. Фу, гаденыш! Мне стало его совершенно не жалко. Тем более что речь-то шла на самом деле о двух-трех неделях. Самое большое — о месяце. Вы понимаете, что я имею в виду? Если я его не прикончу — его растерзает толпа. Или повесят по суду. Стоит ли так сокрушаться о лишнем месяце жизни для этого приторного красавчика? А ведь он так мне нравился еще совсем недавно!

Ну, нравился, потом разонравился. Бывает.

Когда я подъезжала к дому 15 по улице Гайдна, от крыльца как раз отъезжал пустой извозчик. Я сразу поняла, что это Фишер приехал. Поэтому я зашла в свою квартирку, сделала туалет, вымыла руки и почему-то захотела сесть на кровать с ногами, прямо в ботинках. Но все-таки сняла их, подвернула юбку и легла поверх покрывала. Полежала так минут пять, глядя в потолок и стараясь не думать о том, как однажды, четыре года назад, я вернулась в имение из Штефанбурга и нашла в своей постели между матрацем и спинкой длинный-длинный золотой Гретин волос. Потом, подбив подушки поудобнее, села в кровати, протянула руку за сумочкой (она стояла рядом с кроватью на полу), достала револьвер и стала смотреть, сколько патронов осталось. Четыре.

В дверь постучали.

— Не заперто! — крикнула я.

Фишер вошел, раскланялся, поставил на пол свой саквояж, пробормотал что-то вроде «позвольте» и сел на кровати у меня в ногах.

— Ну, — сказала я, — торгуйтесь.

— Семь тысяч восемьсот крон, — сказал Фишер. — Если считать по реальной цене золотых империалов. Сколько там было в кошельке, который вы нашли на крылечке? Вот вам и гонорар.