Нет никаких оснований предполагать в эпиграфе к пятой главе произвольную игру мыслей. Пушкин всегда тщательно выбирал предваряющие текст фрагменты — записывал обрывки разговоров, кусочки писем, чужих острот, чтобы потом выбрать нужное[540]. Помещая отсылку к популярному духовидцу и сводя до пары строк действительно бытовавшую историю о его видении, поэт добивался правдоподобия. Эпиграфу должны были поверить. Что и происходит.

Сам отрывок поставлен перед рассказом об аналогичном событии — визите Старухи к Германну. Оба текста смотрят друг на друга, как два зеркала из святочных историй про гадания, образуя коридор отражений для путешествия призраков. Истории Сведенборга и героя «Пиковой дамы» настолько похожи, что впору поискать отличия. Разве что Швеция — не Россия. В остальном… и тот, и тот инженеры. И того, и другого призрачная гостья свела с ума…

Вот и обнаружилась разница — в форме сумасшествия. Шведский мистик посещал иные миры, летал во сне, видел ангелов. Его безумие можно назвать высоким. Даже поэтическим. А Германн, по воле автора, зациклился на одной неосуществившейся идее, потерял связь с реальностью, «не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро…».

Бормочет. Отсылка еще к одному члену тайных обществ. Правда, не казненному, а сосланному — Михаилу Лунину:

До восстания бормочет «вдохновенно». После поражения «скоро» и в сумасшедшем доме. Лунин вышел из крепости, потеряв от сырости почти все зубы. Он шутил: «Остался один зуб, и тот на правительство».

«Смятенный ум»

Между Петропавловкой и сумасшедшим — «желтым» домом вновь поставлен знак равенства. Безумие в ней тяжелое, без просветов и уж точно без ангелов. В 1833 году, когда готовилась к печати «Пиковая дама», было написано стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума», навеянное печальной судьбой Константина Батюшкова, повредившегося в рассудке[541]. Поэт противопоставлял два состояния душевнобольного: его вольное житье и прозябание под замком. Разум тягостен. С ним герой «расстаться был бы рад».

Но стоит потерять рассудок:

А ночью несчастный будет слышать крик товарищей, брань сторожей, «Да визг, да звон оков».

Следует согласиться с мнением, что в пушкинское время умалишенные чаще всего содержались гуманно — жили дома, им позволялась известная свобода под присмотром гулять и заниматься избранным делом. Батюшкова, например, Пушкин навещал в подмосковном домике. Оковы, цепи, решетки в стихотворении Пушкина тяготеют к тюремному заключению[542]. Речь о сумасшествии политическом. Однако не стоит сразу, по накатанной советской колее, отождествлять «я» лирического героя стихотворения с пушкинским и ставить его в ряд декабристов-узников. Если учесть и другие тексты, картина усложнится: поэт констатирует у своих вчерашних друзей, при всей любви и жалости к ним, политическое помешательство — «замыслы более или менее кровавые и безумные».