Повинуясь давнему невнятному подозрению, Андрей поехал в дачные поселки, расположенные один в двенадцати километрах от города, другой в десяти, но в стороне, дорога к которой последние дни не чистилась. В первом поселке располагалась дача Фурсова, во втором – Дарченко. Ключи от дач во время осмотра квартиры никому на глаза не попались, а Сазонова рассказала, что Змей испытывал к дачам странное влечение и даже как-то уговаривал ее съездить на дачу соседей, пока те в отпуске в Абхазии, – и показал стыренные у них ключи.

Оба поселка были небогаты, занесены снегом и почти пусты: несколько окошек вразброс светилось в первом, парочка – во втором. Машину оба раза пришлось оставить у ворот и брести через сугробы шатким циркулем. Кадастровые карты, которыми запасся Андрей, нещадно врали. Домик Фурсова он даже разглядывать не стал: халупа из вагончика была обжата нетронутыми сугробами, которые последние недели никто не трогал – да и не выжил бы никто в этих стенах без признаков печки или иного отопления. Андрей-то чуть не сдох, пока добирался до машины. Тронулся он лишь после того, как вытряс снег из ботинок и немного посидел, приминая обогреваемое сидение разными частями спины и зада, и всё равно первые километры непростой дороги то и дело обнаруживал, что закоченевшие руки шевелятся так, что машина норовит без экивоков уйти в кювет. Андрей остановился, вышел и какое-то время приседал и махал руками, будто пингвин на энергетиках.

Дом Дарченок был более приличным, а двор подозрительно расчищенным – хотя, может, в права поспешили вступить наследники. Но следов на выпавшем в последние дни снегу не было, в том числе на части крыльца, не прикрытой козырьком, а дым из трубы не шел. Андрей все-таки обошел дом по периметру, карабкался, как паук, чтобы заглянуть в окна, неловко подсвечивая фонариком телефона, а потом опросил обитателей обоих заселенных домов поселка о том, видели ли они кого. Обитатели были как из комедии: пара немедленно всполошившихся толстяков при молчаливой, похоже, очень старой собаке и троице презрительных кошек, и тощий субъект неопределенного возраста с невозмутимым лицом старательно спивающегося поэта. Никто, естественно, ничего не видел.

Андрей добрел до машины, включил печку, злобно проверил все помалкивающие мессенджеры и поехал в город. Дорога до Чуповского тракта, которым начинался Сарасовск, была пустынной, как утром 1 января, дальше начинался автомобильный ад: будто все машины города, все машины области, все машины, тихо ржавевшие во дворах и гаражах, и примерно половина машин, когда-либо доехавших до Сарасовска, одномоментно распространились по транспортной системе города, забив каждый ее квадратный метр и образовав элегантный желейный узор, который чуть сдвигался, если нажать в одном месте, и застывал снова.