Кевин незадолго до того придумал свой образ с тесной одеждой, который (как всегда) Ленни скопировал. Черные джинсы Кевина могли бы быть ему впору в возрасте одиннадцати лет. Штанины доходили только до середины икры, обнажая черные волосы на голенях; молния на ширинке застегивалась не до конца и отлично привлекала внимание к его причиндалам. Хлопковые широкие брюки цвета охры у Ленни могли бы выглядеть почти так же мерзко, если бы они оказались ему впору. На обоих были натянуты белые футболки, из-под которых торчали обычные три дюйма голого тела.

Может, это лишь игра моего воображения, но мне показалось, что каждый раз, когда мимо проходил кто-то из одноклассников, они старались держаться от этой парочки как можно дальше. Я могла бы встревожиться от того, что нашего сына, похоже, избегают – и я действительно несколько забеспокоилась, хотя одноклассники не хихикали над Кевином, как если бы он был отверженным. Можно даже сказать, что, если другие ученики смеялись, то рядом с Кевином они переставали это делать. На самом деле, проходя мимо этой парочки, они вообще переставали разговаривать и возобновляли свою болтовню только тогда, когда уходили вне пределов слышимости дуэта. Девочки держались неестественно прямо, словно задерживали дыхание. Вместо того чтобы искоса поглядывать на эту команду в тесной одежде, даже футболисты смотрели прямо перед собой и бросали быстрый косой взгляд на Кевина и его домашнего хомяка, только когда удалялись на безопасное расстояние. Когда восьмиклассники после очередного танца возвращались с танцпола и вставали вдоль стен, по обе стороны от нашего сына и его закадычного друга оставалось не меньше трех метров пустоты. Ни один из его одноклассников не кивнул, не улыбнулся и даже не отважился бросить безобидный вопрос типа «Как жизнь?» – словно они сомневались, стоит ли рисковать – но чем?

Я ожидала, что музыка заставит меня почувствовать себя старой – все эти группы, о которых я никогда не слышала и чей бьющий в уши призыв ускользал от понимания старых и дряхлых. Однако, когда включили акустическую систему, то среди подборок вечной и неизменной попсы я временами с удивлением узнавала некоторых из тех «артистов», как мы претенциозно называли их тогда, под которых и ты, и я скакали в наши двадцать с небольшим: The Stones, Credence, The Who, Джимми Хендрикс и Дженис Джоплин, и The Band, и Pink Floyd, Франклин! Мне особо нечем было заняться, а сладкий красный пунш (в который так и хотелось плеснуть водки) вызывал у меня отвращение; поэтому я принялась размышлять вот о чем: тот факт, что ровесники Кевина до сих пор кивают головами в такт песням Crosby, Stills, Nash & Young, The Grateful Dead, и даже The Beatles, делает нашу с тобой эру особенно выдающейся, или их эру – особенно нуждающейся. Когда завели Stairway to Heaven[208], эту старую известную вещь, мне пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться.