Я выставляю себя здесь несколько ненормальной, но боюсь, что я действительно вот так разглагольствовала, и да, Кевин, возможно, это слушал. Но я сомневаюсь, что в Соединенных Штатах была хоть одна семья, в которой так или иначе не говорили бы об этих случаях со стрельбой. Я могла сколько угодно осуждать «политику истерии», но эти истории задевали за живое.

Уверена, что тот танцевальный вечер всплыл в моей памяти так рельефно и выпукло из-за места, в котором он проходил. В конце концов, это незначительное воспоминание – к разочарованию ли этих родителей или нет, но мероприятие прошло как по нотам; а что касается единственной ученицы, которая, возможно, вспоминает тот вечер как катастрофу, то я так и не узнала ее имени.

Спортзал. Это было в том самом спортзале.

По причине того, что здания средней и старшей школы располагались на общей территории, они часто совместно пользовались некоторыми помещениями. И там были хорошие условия – ведь отчасти именно эта хорошая школа привела тебя к покупке дома неподалеку. Поскольку, к твоему большому огорчению, Кевин избегал спортивных занятий, мы никогда не ходили на баскетбольные матчи средней школы, и эта славная работа по присмотру за детьми так и осталась единственным случаем, когда я увидела данное помещение изнутри. Это было отдельно стоящее здание, огромное, высотой больше двух этажей, стильное и дорогое – кажется, там даже заливали каток для хоккея. (Какой расточительностью оказалось то, что, насколько я знаю из газет, школьный совет Найака постановил снести это сооружение: по всей видимости, ученики увиливают от уроков физкультуры, утверждая, что в спортзале водятся привидения.) В тот вечер зал превратился для диджея в отличную реверберирующую камеру. Из зала убрали все спортивные снаряды, и, хотя мои ожидания увидеть воздушные шары и гирлянды из флажков явно являлись наследием моего собственного танцевального дебюта в 1961 году, когда я отплясывала твист, здесь все же повесили зеркальный шар.

Может, я и паршивая мать – молчи, это правда, – но мой случай был не настолько прискорбным, чтобы я слонялась поблизости от четырнадцатилетнего сына на школьном вечере танцев. Так что я устроилась в противоположной стороне зала, откуда наслаждалась отличным видом на то, как он стоит, одним боком облокотившись на бетонную стену. Мне было любопытно: я редко видела его в контексте более широкой социальной среды. Единственным учеником с ним рядом был непоколебимый Леонард Пью, вечно хихикающий, с острым лицом с мелкими чертами; даже на расстоянии ста ярдов он испускал нечто непристойное и мерзкое, что всегда казалось единым целым с исходившим от него едва уловимым запахом лежалой рыбы. Ленни недавно сделал пирсинг носа, и в области прокола у него началась инфекция – одна ноздря была ярко-красной и вдвое больше другой, а в свете ламп на ней блестела антибактериальная мазь. Что-то в этом мальчишке всегда наводило меня на мысли о грязных коричневых пятнах на трусах.