И да, я слышу. Слышу, как в отдалении ревут бурные аплодисменты. Пожалуй, слишком бурные для малой сцены. И слишком далекие. Это где-то там, в большом зале.
– Тебе пора туда, – говорит Пол.
Мне вдруг становится страшно. Я бросаюсь к Полу. Беру его за руки. Но они теперь вялые. Слабые. Готовые меня отпустить. Вжавшись лицом ему в шею, я вдыхаю его медово-хлебный запах. Запускаю пальцы в блестящие в свете софитов волосы. Золотисто-рыжие, как чешуя золотой рыбки.
– Я не хочу уходить, – говорю я ему. – Хочу остаться здесь, с тобой и Элли. Почему я не могу остаться с вами? Где Элли, Пол? Где Элли?
– Тебе пора, Миранда. Это твое представление.
Опускаю глаза на руки Пола, которые все еще сжимаю. Но они больше не сжимают мои в ответ. Это я цепляюсь за него, цепляюсь из последних сил.
– Давай снова порепетируем, – умоляю я. – Пожалуйста, Пол, я готова. Я помню свои слова: «Вы – мой теперь, когда вдвойне вы взяты!»
И жду, что он произнесет ответную реплику Бертрама, ту, что навсегда запечатлелась в моей душе, ту, где он признается мне в любви. «Когда она даст объясненье чуду, ее любить я вечно, вечно буду».
Пол грустно улыбается. Лицо его расплывается у меня перед глазами.
– «Оказывается, что все «вчера» нам сзади освещали путь к могиле»[28], – произносит он.
– Что?
Он не отвечает, лишь смотрит с нежностью.
– «Конец, конец, огарок догорел! Жизнь – только тень, она – актер на сцене. Сыграл свой час, побегал, пошумел – и был таков».
Пол улыбается. И на мгновение мне кажется, что я вижу его череп, просвечивающий сквозь кожу. Трясу головой, и видение исчезает. А Пол все так же стоит в серой траве и глядит на меня потухшими глазами.
В груди у меня ширится дыра. Черная, как кромешная тьма.
– Не та реплика, – объясняю я Полу. – Это из «Макбета». Его последний монолог. Перед тем, как его убьют.
Он целует меня в лоб. Сухие горячие губы прикасаются к моей коже.
– Пол, ты меня слышал? Ты спутал реплики.
Но он лишь смотрит на меня. Отлично зная, что это не те слова. И софит над его головой постепенно гаснет.
– Пол, что происходит?