И я вспоминаю, как маячила рядом с ней во тьме и смотрела в провалы ее глаз. Она ведь не про тот первый вечер… Может, ей в жару что-то померещилось?

– Могла бы и чаще тебя навещать, – не соглашаюсь я.

– Миранда, ведь тебе нужно было готовить спектакль, – возражает Грейс. – Мне ли не знать, как оно бывает. Да и к тому же со мной было бы не очень-то весело. Я уже сто лет не болела. Должно же было когда-то и меня зацепить. В расплату за такое отличное здоровье.

Она прикуривает от свечи, и я смотрю на вишневую искорку, вспыхивающую в оранжевом пламени.

– Грейс, – говорю я, – насчет того случая здесь, в подвальном этаже…

– О, забудь. Мне стыдно, что я повела себя… Даже не знаю, как сформулировать. Так подозрительно?

Я возражаю, что у нее были причины меня подозревать.

– Грейс, я поступала ужасно. Хотелось бы мне сказать, что я этого не хотела. Но я не знаю… Может быть, и хотела. Одно могу сказать точно: мне очень жаль, что так вышло.

Грейс качает головой. И говорит, что это ей нужно просить у меня прощения. Пока она валялась больная, у нее было время подумать. И она многое поняла. Обо мне. О том, через что мне пришлось пройти. С моим бедром. И спиной.

– Что?

– С бедром и спиной. У тебя же то и другое болело, верно? Миранда, что случилось?

– Ничего. Продолжай.

– Я поняла, что не всегда вела себя наилучшим… Не знаю. Я могла бы быть добрее. Терпеливее. – Она опускает глаза на свой стакан.

А я вспоминаю, как нетерпеливо и холодно повела себя с Элли, когда она рыдала в вечер накануне премьеры. Как равнодушно смотрела на ковыляющую через зал и подволакивающую окаменелую ногу Бриану. Как скоро постановила, что она притворяется.

– Грейс, все нормально, правда, – говорю я.

– Не нормально. Прости меня, Миранда. Мне правда жаль.

И я знаю, что она не кривит душой. Знаю, потому что Грейс не может заставить себя взглянуть мне в глаза.

– В любом случае, я очень рада, что теперь тебе лучше.

Над нашими головами грохочет гром. За окном шипит дождь. По моему затылку ползут мурашки. Я смотрю на руку Грейс, накрывшую мою, и хочу рассказать ей все. Всю правду о троице, которая в любую минуту может появиться и потребовать возместить ей затраты. Всю правду о том, куда подевалась моя боль, в кого она несколько недель назад вселилась. И что там, в малом зале, я до последней минуты не хотела ее спасать. Не желала расставаться с малышкой, с гладящим меня по лицу Полом, с легким, как воздух, телом, забывшим про цемент, паутину и кулаки. Как мучительно мне было от всего этого отказываться. А теперь я каждую секунду жду, что недуг вернется. Что все встанет на круги своя. «Как только пройдет первый шок. Этого следует ожидать».