Взрыв ликования. Мы вскочили, принялись поздравлять Эвана, даже Амир обнял его. Мы говорили о Пало-Альто, ярких красках калифорнийского неба и о том, каково это – уехать на другой конец страны. Когда прозвенел звонок и мы собрались на урок, я, не подумав, спросил у Эвана, счастлив ли он. Сам не знаю, с чего мне вздумалось. Странно спрашивать о таком, и едва эти слова сорвались с моих губ, как я почувствовал досаду на себя. Остальные вперили в меня осуждающие взгляды, но Эван и глазом не моргнул.

– Нет, – ответил он и перекинул ногу через подоконник. В глазах его сгустилась печаль, так что на мгновение я даже позабыл, из-за чего Эвана считают круче остальных. – Если честно, мне очень одиноко.

* * *

Известия сыпались без остановки. Амир и Дэвис узнали в тот же день, попозже, и теперь вся школа говорила не только о том, что Эван поступил в Стэнфорд, но и об Амире с Дэвисом – одного приняли в МТИ, другого в Гарвард. Кажется, Амир, узнав новость, выпил – юркнул в туалет на первом этаже, чтобы сделать это в одиночку, – Дэвис же гордо расхаживал с дедушкиным кольцом выпускника университета и распевал гимн “Гарвард Кримсон”. Школу охватила суета, телефоны трезвонили во время контрольных, в кабинетах раздавались радостные возгласы, трое выбежали с урока математики, чтобы выплакаться из-за писем с отказом, ученики обнимались, учителя обнимались, миссис Баллинджер и миссис Дженис отплясывали “Макарену”, выстроив поступивших учеников в коридоре, чтобы сфотографировать. Ноах, что неудивительно, поступил в Северо-Западный университет, Ребекка – в Иллинойский университет в Чикаго, Реми – в Нью-Йоркский. (“Ее отец сидит в совете, – пожаловался Оливер с несвойственным ему возмущением. – Разве это можно назвать моральной победой?”) Я каждые несколько минут проверял телефон, но без толку; от мрачного страха, что обо мне просто забыли, у меня началась резь в желудке.

К последнему уроку София тоже еще не знала, поступила или нет, и рассеянно таращилась на доктора Флауэрс, расписывающую достоинства государственных университетов. (“Неужели вы думаете, что мои родители, эти скряги, одержимые Диснеем, позволили бы мне сбежать из Флориды?”)

– Это правда? – спросила меня София, когда нас отпустили.

– Что правда?

– Про Стэнфорд?

Я повесил рюкзак на плечо, с удивлением посмотрел на Софию. Лицо мое окаменело.

– Ага. Он поступил.

Она еле заметно кивнула, и мне стало жаль себя. Больше мы ни о чем не говорили.

* * *

После школы София привезла меня к себе. Сказала, ей не хочется сейчас быть одной, и мы нервно сидели в ее комнате, беседовали о том о сем, обсуждали, кого куда приняли. Когда разговор оборвался, я придвинулся к Софии и поцеловал ее. Кровать была застелена, София лежала на спине, обхватив меня ногами за поясницу, я слышал ее тихое дыхание. После всего мы молчали. Меня охватило странное ощущение, будто мы с Софией чужие и с каждым мгновением тишины наш мир близости распадается на части. Я сказал ей, что мне пора.