– Ты говоришь это с таким… как бы сказать… презрением, – тихо ответил я, – точно общение со мной – это какой-то позор.

– Никакой не позор, Ари Иден. В том-то все и дело. Просто эмоциональный интеллект у тебя как у… даже не знаю… как у грецкого ореха.

– Допустим. То есть ты считаешь, она использует меня, чтобы отомстить…

– Кому?

– Никому, – сказал я, – забудь.

– Тебе самому не противно быть с той, кто хочет быть с другим?

Я не ответил. Кайла негромко рассмеялась, поднялась с газона.

– Будь осторожен, Гамлет. – Она надела рюкзак, отряхнула юбку и направилась к школе.

* * *

Недели тянулись мучительно. Амир был сам не свой – дулся, раздражался, взрывался при малейшем упоминании о поступлении. Эван выбрал Стэнфорд, но хвалился, будто ему наплевать, что о нем думает приемная комиссия, и поступает он туда для того лишь, чтобы свалить как можно дальше. (И ни разу не упомянул о том – как просветил меня Амир, – что в Стэнфорд Эван поступает, поскольку там училась его мать.) Ноах, как обычно, держался невозмутимо, и мы расценивали его спокойствие как признак того, что он, хоть и не признавался в этом, получил некое подтверждение от тренера Северо-Западного университета.

Меня грызла совесть, что я никому не сказал про Колумбию. Я не знал, как сообщить Ноаху, чтобы не показаться жалким и не обмолвиться о причастности Софии к этому делу. (Я представлял, как Ноах ответит, скроив сочувственную гримасу: “Колумбия? Да ладно?”) Я беспрерывно думал о своем “рое грез о недоступной Утопии”[212] – готические колокола, длинные тени строгих зданий, колонны за колоннами пахнущих плесенью книг. Я мечтал об этом на уроках, во время молитвы, в постели, представлял себе невиданный мир именитых профессоров, итальянских костюмов, тайных вечеринок и сокурсников-англикан.

Тем временем конец семестра подбирался все ближе, перед нами зловеще маячили экзамены, учителя с обновленным энтузиазмом загружали нас заданиями. Нелегкая выдалась пора. Я старался никуда не ходить, практически завалил несколько контрольных по математике и написал заурядное сочинение о крайних религиозных взглядах Дон Кихота. (“Сработано добротно, – нацарапала миссис Хартман роскошными зелеными чернилами, – но без души. Загляни ко мне”.) Даже беседы с рабби Блумом прокисли – отчасти из-за невысказанного ощущения, будто мы соревнуемся, кто куда поступает, отчасти оттого, что настроение Эвана портилось день ото дня, разговаривал он все меньше, сидел, уткнувшись в тетрадь.

За пределами школы мы с Софией почти не встречались. Иногда ненадолго выбирались поужинать или погулять в парке, но чаще всего ограничивались неловкой перепиской. Вечером в субботу, после особенно мерзкого фильма о трудном подростке, сбежавшем из Калифорнии, я решил поговорить о том, что отношения наши не развиваются.