– Не так? – Я смотрел, как она дышит. – У тебя пропало вдохновение?

– Да вроде нет.

– Может, ты перезанималась? – предположил я. – И тебе просто нужно отдохнуть. Прийти в себя.

– Нет, дело не в этом. – Она поймала мой взгляд, и все, кроме ее лица, расплылось у меня перед глазами. – Я не устала, не выдохлась. Просто я стала играть… мрачнее. Не могу вернуть прежнюю… невесомость, что ли, если ты понимаешь, о чем я.

Я вспомнил, о чем она спросила меня в тот вечер на пляже за “Эйфорией”. Что со мной не так?

– В каком смысле мрачнее?

– Трудно объяснить, – сказала она.

– А та вещь, которую ты играла у Оливера? Эта, как ее… “Пансионата”.

София невольно улыбнулась.

– “Аппассионата”, Гамлет.

– Да, точно, извини. Она вроде мрачная? И ты играла ее прекрасно, разве нет? А как же школьный концерт? Он тоже был… не хочу сказать “мрачный”, я в этом не особенно разбираюсь, даже не знаю, зачем я это говорю… но ты выступила великолепно. Так, что дух захватывало, правда, Соф. Дух захватывало.

Она отстранилась от меня, вернулась на свое сиденье.

– В том-то и проблема.

– Неплохая проблема, похоже.

– Моя музыка меняется, – продолжала она. – Мне кажется, мрачное звучание побеждает.

Я вынул ключ из замка зажигания, встревоженный тем, что София говорит точь-в-точь как один мой знакомый.

– Родителей нет дома. – Она вышла из машины. – Идем, я тебе покажу.

* * *

Она выключила свет в своей комнате, зажгла свечу и сыграла мне “Аппассионату”. Я смотрел на нее с кровати, в горле стоял ком. В свете свечи София походила на портрет кисти Караваджо: окутанная мраком фигура в яростных вспышках света, озарявшего отдельные части ее лица. Доиграв, она чуть вздрогнула, но осталась за пианино, лицом к стене, голова на фоне инструмента.