– Понимаешь? – наконец негромко спросила она.

– Честно? Несколько напряженно, но в целом невероятно. Я бы не стал…

Внезапное шевеление в темноте: ее кулак на крышке пианино. Фотография в рамке – семилетняя София на первом своем концерте – слетела на пол. Стекло разбилось.

– О боже, извини, – хрипло сказала она.

Мне хотелось потянуться к ней, схватить ее, но я прирос к кровати. Она подняла фотографию, вставила осколки на место – лицо расколото на полусферы.

– Для прослушивания в Джульярде нужно что-то другое. Что-то оригинальное.

– А это разве нет?

– Я хочу, чтобы она звучала традиционно, – пояснила София. – Как я играла раньше. Невинно, так, чтобы никого не испугать.

Лужи иглистых теней. Мелкий дождь барабанит в окна. Она сидит спиной ко мне.

– Когда оно начало меняться? – спросил я.

– До того, как мы познакомились.

– Что случилось?

Она подошла к кровати, села рядом со мной, обхватила руками щиколотки. Мы сидели на кровати, наши тела соприкасались, меня лихорадило от желания. Я хотел, чтобы она взяла меня. Я хотел, чтобы она избавила меня от раздумий, сложностей, воспоминаний. Я хотел, чтобы она ранила меня.

– Расскажи мне, какие мысли вызвала у тебя эта пьеса.

– Если честно, – ответил я, – то совершенно случайные.

– Хорошо. Говори как есть.

– Я вспомнил строчку из “Дикой утки”[213].

– Чудесно. Мое искусство напоминает тебе об уроках.

– Помнишь тот момент ближе к концу, когда у Верле падает зрение, а Ялмар с Гиной говорят о доле? Что она бывает неприглядна?

– В общем и целом. И что там?