– Между прочим, мои родители делают здесь ташлих[239]. – Ноах сунул руки в карманы, покачнулся и продолжал: – Может, не стоит? Может, это, я не знаю, кощунство?

– Почти все, что мы делаем, кощунство. – Эван покрутил ручку в пальцах. – Но я ничего такого не имел в виду. Признаться, сегодня меня больше занимает вопрос, я не знаю, достоинства, скажем так.

Я расправил закатанные рукава рубашки, прикрывая запястья.

– Ты хочешь знать, что с тобой будет? Покарают ли тебя?

– Чем дальше, тем больше мне кажется, что лучше тебе передумать. – Ноах взглянул на меня в поисках поддержки, но я пожал плечами. – Еще навлечешь на нас проклятие.

Эван затоптал окурок.

– С каких это пор ты веришь в проклятия?

– Не знаю, наверное, я… – Ноах запустил руку в волосы, провел по прядям на шее. – Просто мне кажется, кое-чего лучше не делать.

Эван зубами стащил колпачок с ручки и красными чернилами аккуратно вывел на иврите семьдесят две изящные буквы.

– Я предусмотрительно захватил с собой еще бумагу, – он похлопал по карманам черных джинсов, – если кто-то захочет тоже написать.

Никто не шелохнулся, даже Оливер. Ноах помрачнел.

– Отлично. Тогда любуйтесь, а я сделаю это за вас.

Амир отошел на несколько шагов:

– А если мы не хотим смотреть?

– Не смотрите. – Эван направился к воде. – Уходите.

– Окей, я должен спросить. – Очки Оливера туманил дым. – Что, если это сработает? Что тогда будет?

– Когда это сделал Моше, – ответил Эван, – он рассек Красное море.

– И добыл из-под воды останки Йосефа.

Эван ухмыльнулся:

– Верно подмечено, Иден. Я и забыл.