Амир фыркнул:

– Ты теперь… кто? Эзотерик?

Эван пожал плечами:

– Я тот, кем меня сделал он. – Кивок в сторону рабби Блума. – Кем меня сделала утрата.

– Да, и все-таки, – не сдавался Амир, – это какая-то каббалистическая чепуха. Может, ты теперь и в фей веришь? Или в гоблинов?

– Разумеется, я не говорю о магии и чудовищах, – пояснил Эван. – Я имею в виду, что, согласно Зоару, традиционные условия нужно… пересмотреть, скажем так. Потому что не существует абсолютного зла. Разве не это доказывал Иден, когда мы спорили об интуитивизме? И разве вы не согласны, рабби, что к истине нас может привести что угодно, в том числе и альтернативная реальность, даже если сперва кажется, будто это табу? – Эван обвел нас взглядом и улыбнулся. – Этому учат и Йейтс, и Ницше, и кто угодно. Этому учит и Шир ха-Ширим[237]: Шкхора ани венавах. Черна я, но красива.

* * *

Вечером в пятницу Эван попросил нас собраться у озера после того, как наши родители закончат шаббатний ужин. Зачем – не сказал. Я торопливо жевал, к большому неудовольствию матери, перебивая тягучий отцов монолог о Парашат Трума[238] – в этой главе рассматривается вопрос о том, что значит для Бога (эйн ло демут ха гуф, ве-эйно гуф) обрести телесное прибежище и жить среди людей. Я мысленно произнес благословение в конце трапезы и сообщил родителям, что иду к Ноаху на десерт по случаю дня рождения одноклассницы.

Когда мы пришли на озеро, Эван лежал на скамье с косяком в зубах и вертел в правой руке скрученную полоску белой бумаги.

– Что это такое? – спросил Амир.

Оливер проворно выхватил у Эвана косяк.

Эван сел, поставив согнутую ногу на скамью.

– Это, – он протянул мне бумажку, – главный аттракцион сегодняшнего вечера.

Я опасливо развернул ее, щурясь в темноте.

– Тут пусто. – Я перевернул бумажку.

Эван достал ручку из кармана:

– Сейчас мы это исправим.