– Да, сэр.

Судья недоверчиво насупился.

– Меня туда не приняли, – пробормотал он.

– Наверняка приемная комиссия до сих пор корит себя за эту ошибку.

К Эвану я не чувствовал ничего, кроме легкой злости. Я недоумевал: он попросил меня о помощи – значит, все-таки заботится о своем будущем, но при этом не может удержаться, чтобы самому все не испортить (хорошо хоть, что его неразумное желание побесить Холмса никак не скажется на моей судьбе). Нет, как бы я в ту минуту ни был растерян, весь мой гнев обратился на Софию. Ей не следовало ставить меня в такое положение, ей следовало бы понимать: Эван не успокоится, пока не погубит себя. Ей не следовало приносить меня в жертву. Ей следовало выбрать меня, а не его.

– Вы признаёте вину?

– Нет, ваша честь, – по обоим пунктам, – ответил Эван. – И в свою защиту я приведу неопровержимые аргументы и, как следствие, ходатайство закрыть дело, поскольку обвинения были предъявлены с безусловной задержкой, поскольку органы не сумели предоставить достаточных доказательств правонарушения, поскольку нет оснований для подозрений, поскольку поиски судна не были проведены должным образом, поскольку были нарушены мои права, гарантированные четвертой поправкой[276]. – Эван сделал паузу. – Да, и еще, поскольку в целом органы не исполнили свои обязанности надлежащим образом.

Судебный стенографист, прилежно тыкавший в клавиши пишущей машинки, издал пронзительный смешок и попытался скрыть его кашлем. Эван не дрогнул, он спокойно смотрел на судью.

– Вы шутите, мистер Старк?

– Отнюдь нет, сэр.

Судья откинулся в кресле, что-то записал.

– Свидетель, встаньте, – произнес он и отвернулся. – Посмотрим, будет ли толк.

Я робко встал, откашлялся.

– Спасибо, ваша честь.

Холмс вскинул брови:

– За что?

Я откашлялся второй раз.

– За то, что дали мне слово, сэр.

Эван посмотрел на меня, кивнул – мол, давай.

– Это из-за него? – спросил судья.