– Думаю, это знак мне. – Эван встал. – Удачи, Иден. – Он взял мальчика за руку и повел к выходу. Занавес поднялся. На сцену спустился длинный тонкий экран.

– Господь, свершив небесный суд, не по делам воздаст[299], – прогремел голос из оркестровой ямы. Экран осветился. Бледный зрачок. Два глаза синхронно моргают. Нос. Губы. Мое лицо. – А по тому, что мы могли б, будь больше Бога в нас. – Темнота. Начался мой фильм. Ничего, кроме тонкого тихого звука.

* * *

Я лежал ничком на земле. Некоторое время я моргал в темноте. Губы потрескались, я полз, я дышал землей, ладони мои кровили. Постепенно – казалось, прошли часы – мне удалось встать. Буря миновала. Меня шатало, кружилась голова, в правой руке пульсировала фантомная боль. Я щурился от слишком яркого света, ждал, пока глаза привыкнут. Я был на поляне рядом с палаткой, на изрытой земле валялись могучие расколотые дубы, ветки, мусор, тут же лежал трупик лисицы. Я силился выдавить крик – тщетно. Я ждал, пока уймется первая волна паники, гадая, как долго пробыл без сознания и не ушли ли остальные без меня. “Увидеть было б должно тут опричь меня – других, и очень многих”[300].

Я отправился на поиски.

– Ноах! – исступленно кричал я. – Эван! Амир! Оливер!

Эхо.

Через полчаса я нашел Оливера. Он сидел на валуне, уронив голову на руки. Рядом с ним лежали его очки, сломанные пополам. Я впервые осознал, до чего он худой – как щепка! – и маленький. В эту минуту он казался совсем изможденным.

– Оливер. – Я поковылял к нему. Он не взглянул на меня. – Оливер, – я сел рядом с ним, – что с тобой?

Он поднял голову:

– Ари, это ты?

– Да.

– Я ничего не вижу.

– Догадался. – Я покосился на его очки. – Твои очки…

Он покачал головой:

– Мои глаза.

– В смысле?

– Не видят.