Сверкер таращится на меня. Я улыбаюсь:
– Представь себе всю историю своей лодки. Что за восторг был смотреть, как она горит. Жалко, ты не видел. Прости. Надо было заснять для тебя на видос.
Что-то происходит внутри черепа под его лысиной, под всеми слоями, заключающими в себя образование и карьеру, семью и друзей, это воспоминания о долгих зимних днях, проведенных с наждачкой, когда он скоблил и полировал, вызывая в памяти летние дни, брызги, поднятые плещущимися детьми, чистое голубое небо и запах олифы, это история лодки, которая была чем-то большим, история с концом, и он знает, что ему придется жить с этим остаток своих дней, и я уже вижу, как сжимаются его кулаки, как он поднимает и опускает их, как темнеют его глаза, и я готов – вот, наконец-то.
Детский врач сдерживает дыхание, мотает головой.
Шепчет:
– Уезжай домой. Надеюсь никогда больше тебя не встретить.
Красная шапочка кричит что-то, подростки тоже кричат, я ничего не слышу, знаю только, что опять облажался, мой план спровоцировать их ярость и агрессию, чтобы папе пришлось встать на мою защиту, был, конечно, слишком наивен, смешон и жалок, как и вся моя жизнь – бесконечная череда позорных неудачных попыток стать кем-то другим, прекратить быть лузером, каким я на самом деле являюсь; я разворачиваюсь к ним спиной и плетусь вслед за папой и остальными.
За спиной слышны шаги, это темнокожий мальчишка, он размахивает доской и орет: «
он что-то кричит
размахивает передо мной доской, как теннисной ракеткой, я отступаю на шаг назад, спотыкаюсь, падаю на ко-лени
взрослые орут, вижу, как к нам бежит красная шапочка
доска снова взмывает в воздух, лицо мальчика искажено от гнева
папина рука на моем плече, он пытается поднять меня
и потом гадкий глухой стук дерева о мясо и кость
и время мучительно тянется, когда я вижу папу, лежащего на узкой тропинке, кровь, на голове рана