Его мопед стоит в одном квартале от станции, почти новенький, синий с серебром «Пежо». «Еду в больницу с Мартином!» – строчу я маме, добавляю сердечко, грустную рожицу, и прячу подальше телефон и тревогу за Зака, маму, папу, Бекку, тоску из-за Мартина и смятение из-за всего, что случилось вчера; хорошенько пристегиваю ремни рюкзака и сажусь позади Пумы, осторожно обхватив его руками за живот и положив щеку на его крепкое худое плечо. «Держись», – говорит он, и мы стартуем, так приятно почувствовать дуновение ветра в волосах после того, как потел тысячу лет, и весь этот дурдом, всех этих измученных, сломленных людей сметает прочь, и есть только он и я, это моя жизнь, и теперь она наконец-то началась.

* * *

Больница совсем маленькая, гораздо меньше стокгольмских, как мне кажется; я была в больнице всего раз, когда Бекка только родилась, но там было круто, прямо маленький город: многоэтажные здания и по центру площадь с ресторанами и магазинами, подземные переходы, там можно было перекусить, как в крутом кафе, можно было купить цветы и конфеты, и вай-фай там летал. А тут что-то вроде старой школы, вокруг сплошной дурдом – на парковке у «Скорой» с разбитыми стеклами расположились какие-то люди, кто сидит, кто лежит, у некоторых одежда рваная и руки перевязаны бинтами, ребенок надрывается и зовет маму, стоят журналисты с камерами и выкрикивают вопросы, вообще-то внутрь входить нельзя, но мы пробираемся мимо полицейского, который ругается с каким-то дядькой, в больнице народ носится по коридорам, но мама одного из ребят в команде Пумы работает здесь санитаркой, она спускается и помогает нам пройти без очереди в регистратуре – очереди тут везде длиннющие, – я подписываю какие-то бумаги, и мы едем вверх на лифте, потом идем по отделению, гадко пахнет какой-то химией, я, конечно, понимаю, что это какое-то моющее средство или спрей, но для меня это запах тревоги, болезни и смерти; вдоль стен стоят койки с лежащими на них людьми, здесь практически только старики, у одного все лицо в крови, я вскрикиваю, другая тетенька лежит голая по пояс, сиськи похожи на два мятых обвисших пакета, мы сворачиваем направо и заходим в комнату, там он и лежит.

Там он и лежит.

Мартин кажется маленьким и худеньким под переплетением уродливых трубок, закрывающих ему рот и нос, какие-то из них, похоже, прилеплены к его щекам скотчем. Потные волосы сосульками лежат на лысине, на щеках проступила седая щетина. Веки опущены, рот приоткрыт в уродливой гримасе, и я вдруг вспоминаю, как на прошлое Рождество Бьянка устроила вечеринку для девочек и изображала, как выглядят парни, когда кончают (можно подумать, она, типа, в курсе), и мы покатывались со смеху. Эмили так смеялась, что чипсы разлетелись по всему дивану, и я снова усмехаюсь этому воспоминанию, а ведь так он и выглядит: дурной, никакой, в отключке, но потом мне становится стыдно и грустно.