– Он выкарабкается?
Это Пума спросил, он очень напряжен, но голосом этого не показывает, взял меня за руку, боже мой, как же в туалет хочется.
– Очень хороший вопрос, – говорит стоящая в дверях девушка, ей лет двадцать, я ее только сейчас заметила, она одета как медик, я вижу светлые пряди волос, она натянуто улыбается. – Действительно,
– Кхорошо, что вы здесь, – говорит тетенька, и в ее голосе проскальзывает слабый оттенок теплоты. – Кхорошо. В обычной ситуации мы ограничиваем родственникам время посещений в этом отделении, но ситуация вся такая… – полным пальцем она делает круговое движение в воздухе, – необычная.
Она со вздохом поднимается с края кровати и идет к раковине, чтобы вспрыснуть руки антисептиком.
– СЛР не делаем, – вполголоса говорит она своей молодой коллеге, проговаривая фразу нараспев,
* * *
Я хочу, чтобы он остался, и все же раз пять повторяю, что, мол, конечно, он может уйти, оставаться необязательно, и все-таки он не уходит. Мы оба знаем, что, если он уйдет, мы больше никогда не увидимся; эта душная комната – все, что у нас есть, старики в кроватях, пикающие аппараты, запах смерти.
Двоих стариков вывозят, остаемся только мы и Мартин. Мы обсуждаем любимые группы, и компьютерные игры, и как провели каникулы, он, похоже, из тех, кто все лето напролет играет в футбол и тусуется дома с приятелями, а я рассказываю, что мы типа на месяц едем в Таиланд, а он отвечает, что его родители постоянно говорят о том, что надо бы туда слетать, зато один раз он отдыхал в Греции, когда был маленький, правда, там было так жарко, что они почти не ходили на пляж – солнце сквозь обувь жгло кожу.
На полу под кроватью стоит черный пластиковый мешок, мы заглядываем в него, там ужасного вида одежда, от нее воняет старостью и дымом: серая куртка и шарф, Мартин мне его показывал, это шарф хоккейной команды, за которую он болел с самого детства, Пума берет шарф и шепчет мне: