Я тупо смотрю на стол, на него, потом снова на стол:

– Но у тебя же должны где-то быть еще бутылки?

– Не-а.

– Ну а в магазине?

– Видишь тут где-то открытый магазин?

Я снова смотрю на тетку, на то, как она бодрым шагом исчезает в плотной толпе, двигающейся к станции, вот розовая «Малбери» мелькнула на прощание, и больше ее не видно, я оборачиваюсь к парню, он смотрит мне в лицо своими спокойными ясными голубыми глазами.

– Вот же хрень, – говорю я.

– Да, – он улыбается. – Хрень.

И мы, типа, просто стоим и смотрим друг на друга, ему, наверно, лет пятнадцать или шестнадцать, густые волосы пепельно-русого оттенка с пробором посередине, над верхней губой и на щеках миленький светлый пушок, кажется, как будто у него снюс[135] под губой, под желтым светоотражающим жилетом видна сине-белая, типа как командная, футболка, плечи худые и прямые, у него вид парня, который, даже если много тренируется, все равно остается немного дрыщом.

– Ты тут одна или как? – спрашивает он, и мне нравится, как у него это звучит, чаще всего меня раздражает северный говор, стоит местным только открыть рот, но он произносит слова нараспев, и получается совсем не комично, а просто по-доброму.

– Не, я тут с родителями. И с сестренкой, но она совсем еще маленькая.

Я думаю, что надо было сказать и про Зака, хотя с чего бы, его все равно тут нет, вспоминаю про Лану Дель Рей и сразу вслед за этим – как я напустилась на брата вчера, отругала и наговорила гадостей, а у него все ноги были в крови, теперь же он пропал, мама с папой только и ссорятся между собой, воспоминания об этом вчерашнем дурдоме накрывают меня с головой, появляется мерзкая тяжесть внутри, как когда объешься попкорном, чипсами и сырными палочками во время ночевки у кого-нибудь из подружек, и мне стыдно за все это, я бы хотела быть кем-то другим, стоя перед этим симпатичным деревенским пареньком с пушком над губой и милой широченной улыбкой, от которой у него появляются ямочки, такие славненькие, что я себя останавливаю, чтобы не протянуть руку и не погладить их кончиками пальцев.

– Если хочешь пить, у меня своя вода есть, – говорит он, протягивая синюю спортивную бутылку; я беру ее и вливаю в себя несколько глотков теплой воды, чувствую что-то шероховатое под пальцами и, закончив пить, рассматриваю бутылку, на ней наклеен кусок широкого белого скотча, на котором черным фломастером выведено «ПУМА»; я смотрю на парня, наморщив лоб, и вопросительно улыбаюсь, он краснеет.

– Ну, короче, у нас в команде парень один начал звать меня Пумой, поскольку у меня одного были такие кроссовки, а потом и остальные в команде стали меня так звать, а потом и школьные приятели тоже, так что теперь меня все так зовут, а вообще-то мое настоящее имя Робан. – Он такой хорошенький, когда говорит что-то и слегка запинается при этом. – Но так меня только маманя зовет, ну то есть я Роберт, но, похоже, теперь уже вряд ли когда кто меня будет звать иначе как Пумой, может, если я когда женюсь только.