Пума спрашивает, как мне живется в Стокгольме, а я отвечаю, что это типа почти как здесь, но жуткий нервяк из-за оценок перед поступлением в гимназию, зато летом у нас выступает много музыкальных групп, я люблю ходить по магазинам, а лучший на свете магазинчик винтажных вещей находится в Ист-Виллидже на Манхэттене, я туда с папой ездила, его владельцы – какие-то ужасно злобные китайцы или азиаты вроде них, но одежда там продавалась просто офигенная, типа как у ортенов[136], только круче, а он спрашивает, кто такие ортены, и мне сложно ему объяснить, ортены – это те, кто живет в многоэтажках за пределами центра, устраивает перестрелки и пишет музыку типа хип-хопа; я перечисляю несколько песен, он их вроде знает, хотя про ортенов никогда раньше не слышал, и, пока мы болтаем о таких обычных вещах, у меня в голове крутится, что я хотела бы оказаться в его объятиях и поцеловать его волосы, погладить ямочки на щеках кончиками пальцев, хотела бы остаться с ним одним на танцполе с мигающими красным, белым и желтым огоньками и крутиться как диско-шар, хотела бы поплавать с ним в глубоком озере в жаркий летний день, поваляться на мостках и поделиться всеми моими самыми страшными и безумными секретами или просто целый вечер протусить вместе в «Маке», смеясь над видео из «Ютьюба», да, в принципе, делать что угодно, только не сидеть на полу в унылой больничной палате; по прошествии еще одного часа я встаю, снова подхожу к кровати и в десятый раз говорю, что правда не против, если ему надо идти, и тут Мартин открывает глаза и произносит: «Вилья».

Это происходит так неожиданно, что я чуть не вскрикиваю, потом аккуратно накрываю его руку своей, его рука кажется до странного маленькой и мягкой под моими пальцами. «Мартин, – шепчу я и склоняюсь к нему. – Вы в больнице. Все будет хорошо, обещаю».

Глаза у него мутные, водянистые, как будто он смотрит на меня сквозь немытое окно, но в них теплится искорка, крохотная искорка, которая означает, что он еще там.

– Был пожар.

Я киваю:

– Да, Мартин, был пожар, и вы спасли нас всех: меня, Бекку, маму, папу.

Он кивает и слабо улыбается половиной лица:

– Хорошо.

Рука двигается, я чувствую, как его пальцы слабо жмут мне запястье.

Узкие губы беззвучно шевелятся, в уголках рта застыла белая слизь. Он сипит что-то невнятное.

– Мартин? Что?

– Собаки.

На губах расцветает улыбка, он гладит пальцем мою руку. Я ничего не понимаю.

– Ты позаботишься о собаках?

Я киваю, сама не знаю почему, хотя нет, знаю, конечно: очередной скучный дождливый вечер, мама развела сок из концентрата и включила кино, Зак совсем недавно научился ползать, к нам заглянула Элла с большой черной собакой на поводке, и вот мы с ней идем к воде вместе с псиной, а рядом вышагивает высокий молчаливый старик, он говорит, что мы молодцы, раз так хорошо заботимся об Аяксе, настоящие специалисты, просто профи, и мы стоим на берегу и кидаем палку, Аякс плавает за ней и приносит обратно, он неутомим, да и мы тоже, раз за разом он возвращается с палкой и кладет ее к нашим ногам, встает перед нами и тяжело дышит, длинный красный язык свисает изо рта; старик сидит на скамеечке и смотрит вдаль, за мостки и за озеро, кажется, его не заботит капающий дождь, капли иглами ударяются о водную поверхность, помню этот особый, такой землистый запах летнего дождя; я встречаюсь с Мартином взглядом, и, прежде чем успеваю что-то ответить, ему как будто изменяет собственное выражение лица, глаза превращаются в два больших стеклянных шарика, он начинает странно дышать, потом зажмуривается, и лицо его искажается уродливой гримасой, рот распахивается.