– Эй! – зову я его. – Мартин?

Только сейчас я улавливаю рядом дыхание Пумы, он, незаметно подобравшись, встал около меня и теперь кладет свою длинную худую руку мне на плечи, и когда я как бы забираюсь и уютно устраиваюсь в его объятиях, прижимаюсь лицом к его футболке, а он бережно гладит меня по волосам, наступает какой-то волшебный миг типа дня рождения и рождественского сочельника, а потом в меня снова вползает ощущение тоски, я поворачиваюсь к кровати и вижу, что Мартин прерывисто дышит, будто пытается вдохнуть хоть немного воздуха.

Аппараты вдруг начинают пищать, мигает лампочка; в сериалах по телику в этот момент обычно вбегают люди в белых халатах с тележками и всякими техническими приспособлениями, кто-то кричит «РАЗРЯД», но здесь ничего такого не происходит. Аппаратура пищит, лампочка мигает, и кожа Мартина меняется на глазах – бледнеет, становится похожа на старый смятый лист бумаги. «Мне позвать кого-нибудь? – шепотом спрашивает Пума, но я только мотаю головой в ответ, крепко стискиваю его руку. – Все нормально, я могу сбегать и привести кого-нибудь», но я опираюсь о его тело и бормочу: «Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи». – Цвет губ тоже меняется, из бледно-розовых они становятся сиреневыми. «Мартин!» – зову я, тяну к нему руку и слегка касаюсь лица старика, должен же быть кто-то, кто любил его и хотел бы быть с ним, кто-то кроме чертовой собаки, я отказываюсь верить, что здесь должна стоять сейчас я. Где его дети, внуки и братья, или сестры и друзья, или просто какие-нибудь старики, с которыми он играл в шахматы, или не знаю что делал? Но тут только я, я и Пума, я отвожу ладонь от лба Мартина, Пума берет меня за руку, потом подбирает хоккейный шарф и вкладывает его в прохладную руку Мартина, а наши – теплые – опускает поверх, и старик вдруг делает глубокий хриплый вдох, впалая грудь поднимается и опускается. «Он жив, – со стоном произносит Пума, – смотри, он жив». Старик в кровати чуть шевелится, меняя положение, я чувствую, как рука под застиранной тканью слегка вздрагивает, а потом замирает, и Мартин становится необычайно неподвижным.

– Я приведу кого-нибудь, – повторяет Пума и поворачивается к двери, – это безумие какое-то, он ведь умирает.

Но я удерживаю его руку:

– Никто не придет. – Я чувствую, как по лицу текут слезы, это странно, потому что я не испытываю никакой грусти. – Неужели ты не понял? Никто.