– Не важно, в общем, мы везем его в больницу, – нервно добавляет парень из «Скорой». – Если хочешь поехать с ним, то давай быстрее. Или дай знать, если вспомнишь еще кого-то, кого надо поставить в известность… ну, то есть кому надо рассказать… что ему… что Мартину недолго осталось.

– Это твой дедушка? – спрашивает Пума.

Я мнусь:

– Ну, типа того, не знаю…

– Не знаешь, дедушка он тебе или нет?

Парень из «Скорой» говорит мне еще что-то, закрывает окно и катит дальше. Машина уезжает, а я вспоминаю про загородный дом, как я была маленькой, про собак, которых выгуливала, про прогулки на озеро, про старика, который вчера возил нас в дыму и жаре, как он убеждал нас с мамой, что все наладится, он знал все дороги, о пожарах нечего беспокоиться, а папа наверняка просто заблудился, и я чувствую, как по щекам стекают слезы.

– Вилья? – тихо зовет меня Пума и берет за руку. – Все в порядке или как?

Я мотаю головой.

– Нет, – отвечаю я. – Вообще не в порядке. Ничего не в порядке.

– Может, тогда тебе поехать?

«Скорая» выворачивает на большую улицу и скрывается за домами.

– Пойдем, – продолжает он, – у меня там мопед стоит, я тебя отвезу.

– Но… нам надо на поезд в Стокгольм.

– Не придет никакой поезд, а если и придет, то будет битком, ты же можешь написать и сообщить, что отправилась в больницу. Давай, поехали отсюда. Само собой, тебе надо быть рядом с дедом.

– А тебе разве не надо тут делами заниматься?

Пума пожимает плечами:

– Нет воды – нет дел. Да и вообще, тренер сказал, что мы должны стоять тут и помогать тем, кто нуждается в помощи.

На его щеках опять появляются ямочки, черт, как же мило. В голове мелькает: а я-то как выгляжу, щипцы для завивки ресниц я оставила в загородном доме, сейчас они уже точно сгорели – все как всегда.

– Ну и, значит, я хочу помочь тебе, само собой. Если можно.

Глаза у него сине-зеленые, цвета моря, и он смотрит на меня так, словно я самый важный человек на свете.