Заведующий начальной школой начинает ерзать.

– Ну вообще, у нас где-то есть запасные ключи, но…

Резервист разворачивается и молча топает к садику, осторожно открывает калитку и еще на пути ко входу отцепляет какой-то металлический инструмент, висящий у него на ремне. С глубоким вздохом здоровяк наклоняется к двери, слышится хлопок, и он распахивает дверь настежь.

– Ну что ж, добро пожаловать, или что там говорят, – фыркает он и уходит.

Мы не находим ничего сто́ящего ни в кухне, ни в пеленальной, разве что большую упаковку туалетной бумаги, две пачки подгузников, немного детской присыпки и коробку сахара-рафинада; видимо, персонал забрал все остальное с собой при эвакуации. Но когда проходим через большую комнату с игрушками, подушками, книжками и пластмассовыми контейнерами с мелками, цветными карандашами и всем остальным для творчества, Эмиль указывает на что-то, присвистнув:

– Ты посмотри – «Гибсон».

На стене висит гитара, красная гитара с черным кожаным ремнем висит на крюке. Эмиль улыбается, скользит кончиками пальцев по струнам, глухие металлические звуки складываются в оборванный аккорд, я вспоминаю, как в детстве пела, сидя за пианино, как часы пролетали незаметно, а я забывала обо всем на свете. «Настроить надо», – бормочет он и снимает гитару со стены, вертит эти винтики, которые на ней сверху, что-то тихо напевает, еще немного подкручивает, одновременно неловко перебирая струны перевязанной правой рукой.

– Ею точно не пользовались уже много лет, смотри, – говорит он и проводит указательным пальцем по толстому слою пыли с внешней стороны. – Такие хорошие гитары портятся, если на них не играть регулярно.

Он закидывает кожаный ремень себе за голову и вешает гитару на шею, потом берет аккорд и начинает напевать что-то печальное американское про машины и женщин, которых называют baby[141], похоже на музыку в папином духе, но мне нравится, как его голос вроде чуть смягчается и делается нежнее, когда он поет, это как смотреть на чью-нибудь миленькую фоточку – видишь, каким человек был, пока не стал старым и уродливым. Чуть посмеиваясь, он снимает ремень с шеи, а потом стоит несколько секунд, держа гитару в руках, бормочет что-то типа «на ней все равно никогда никто не играет» и косится на меня, как будто разрешения просит, не понимаю только зачем; я выхожу на улицу, у нашей машины на солнцепеке стоит дядька в зеленом и гладит Аякса.

– Хорошая собачка.

– Это сенбернар, – отвечаю я.

Он улыбается мне: