– Пума в этом суперски сечет, – с гордостью сообщает Линнея с его колен.

«Да еще бы, малютка, я и сама заметила», – но мысль просто проносится в голове, весь этот зуд как рукой сняло, и теперь мне хочется одного – чтобы они отыскали мне того парня в кепке с Нью-Йорком.

Я мчусь сквозь августовский вечер, воздух гудит от шума водяных бомбардировщиков, в нескольких местах дорога перегорожена, но охраняют ее взвинченные ребята нашего возраста, они просто машут машине проезжать дальше, как только видят красно-желтую раскраску кузова. Я столько раз представляла, как мы с ним будем вдвоем ехать по этим местам, но когда это наконец случилось, мечтаю скорее вернуться назад в лагерь, к маме, потому что в Лиме меня ждут очень дурные и страшные открытия.

– Это он? – спрашивает Пума, протягивая мне телефон: парень стоит на льду и показывает в объектив мертвую рыбину, но я только мотаю головой. – Может, этот? – На фоне Эйфелевой башни. – Этот? – Довольный чел с гамбургером. – Этот? – Кто-то с безучастным видом сидит на диване рядом с мамой.

Я мотаю головой, и Пума тихо чертыхается.

– Ни один из них. Хотя… – колеблюсь я. – Дай-ка еще раз взглянуть на последнего.

Мальчишка на диване – блондин, худенький, его внешность мне ничего не говорит. А вот мама… Длинные белокурые волосы. Рыхлая бледная кожа. И этот взгляд. Застывший, как будто мыслями она в другом месте.

– Она, – тихо говорю я. – Это она была с лопатой. Его тетка.

Когда мы сворачиваем на узкую проселочную дорогу, ведущую в лес и спускающуюся вниз, начинает смеркаться, дальше нам через просеку, и вот мы на месте: старый красный дом с протянувшимся до самой реки, поросшим травой и кустами участком, ряды машин разной степени ржавости, у некоторых вместо отсутствующих колес подложены кирпичи, сломанная детская коляска, несколько велосипедов и нечто смахивающее на старую чугунную печку. Свет нигде не горит, электричества в этой части Даларны нет уже несколько дней.

Я глушу мотор, и мы выходим из машины, никакого определенного плана у нас нет, мы не решили, пойдем ли прямиком к дому и позвоним в дверь или спрячемся на участке и поищем вокруг. Я слышу, как Пума шепчет что-то про чертова жестянщика, узловатый ствол дерева вырисовывается на фоне темно-синего неба, тени похожи на огромные льдины, но когда мы подходим поближе, они отделяются одна от другой, и я различаю холодильник или, может, морозильную камеру, стоящую на грузовом поддоне. В детстве я боялась темноты, а сейчас меня просто раздражает, что ни черта не видно.