Я пытаюсь дышать спокойно:
– В разные стороны?
– Один из мелких побежал в лес, от дороги. Они его звали какое-то время, а потом ушли.
– Как они его звали? – я чуть не заикаюсь от возбуждения. – Что они сделали? Что сказали?
Парень трясет головой и утыкается лицом в пол, словно в попытке защититься.
– Не помню, – бормочет он. – Ничего особенного.
Линнея снова выставляет свечу, но еще до того, как воск успевает капнуть, парень начинает орать, что больше ничего не знает, ничего,
– Берите что угодно, только уходите, – шепчет он. – Только исчезните после этого. Вон там таблетки, от них можно забалдеть. А там, в одной из тех сумочек, шкатулка с сережками, цепочками и прочей фигней.
Пума осматривает полки, вещи на полу. Нагибается и поднимает с пола что-то увесистое, выставляет ближе к свету. Это бензопила.
– В Йоханнисхольме, – произносит он, и это его первые слова с того момента, как он сказал парню придержать пасть. – Ты сказал, в Йоханнисхольме? У кемпинга?
Парень молча кивает.
– Там красиво, – задумчиво продолжает Пума, глядя на бензопилу, и осторожно дотрагивается до зубцов. – Но это же, можно сказать, и не лес почти. Как это там дерево могло взять и свалиться на дорогу?
Владелец кепки с Нью-Йорком смотрит на нас застывшим взглядом красных глаз.
– Тетка моя, – говорит он, обращаясь ко мне. – Ну, ты знаешь, та, с лопатой… У нее три года назад была травма мозговая. Муниципалитет перестал ей помогать. Так что мы с двоюродным братом решили…
– Понимаю, – выдавливаю я.
Он смотрит на меня, пытаясь найти оправдание:
– Раз все равно люди знают, что всякие стокгольмцы шляются по округе и вламываются в дома, забирают квадроциклы, так какая разница? Что такого в том, чтобы влезть в автомобиль, который даже не заперли?
Я наклоняюсь и достаю из сумки с краденым пачку сигарет, скорее просто чтобы не встречаться с ним взглядом. Потом мы берем бензин, лекарства и немного алкоголя, а прочее оставляем нетронутым.