Парень неразборчиво мямлит что-то, и я прошу его повторить.

– Машины, – жалобно скулит он. – Я забираю только вещи из машин.

– Каких машин?

– Из машин людей, которые пытаются свалить отсюда. И застревают где-нибудь, когда пробка образуется или… кто-то сталкивается с кем-то, или бензин на исходе, или еще что. Они просто бросают машины и уходят. Иногда даже не запирают.

Я искоса бросаю взгляд на Линнею, она одобрительно кивает.

– Это была белая «Тойота», – говорю я. – Семья с детьми. В багажнике полно барахла.

Парень в кепке с Нью-Йорком – я до сих пор мысленно называю его так, хотя никакой кепки на нем сейчас нет, – ерзает, лежа на полу.

– В Йоханнисхольме, – наконец произносит он. – У кемпинга. Там было много машин, они все в Реттвик ехали, но спасатели перенаправили их через Карлстад.

– Почему они остановились?

– Дерево, – отвечает он. – На дорогу дерево упало.

– А детей ты видел?

– Я ничего не видел, – торопливо произносит он, – когда я пришел, там никого уже не было, а машина стояла незапертая.

Снова в ход идет свеча, капли падают на шею, щеки, кажется, Линнея пытается попасть ему в ухо, он истошно орет, я больше не в силах это выдержать и подаю ей знак прекратить.

– Ты стоял там, притаившись, – спокойно говорит Линнея после того, как крики стихают. – Ты ведь так делаешь. Прячешься и смотришь, хочешь убедиться, что они точно ушли, а потом пробираешься к машине. Кивни, если я права.

Парень медленно кивает, по щекам текут слезы.

– Продолжай.

– У него колесо застряло. Они испугались дыма, горело в нескольких километрах от них. Так что пошли пешком. Двое взрослых и несколько мелких детей.

– Сколько?

Он зажмуривается – то ли от боли, то ли пытаясь сконцентрироваться.

– Двое. Или трое. Они ушли очень быстро, еще и разбежались в разные стороны. Даже не заперли.