Мы доходим до огороженной детской площадки, которую теперь используют под садик, и, радость-то какая, косичкобородый стоит там в ожидании, я лепечу что-то о стычке на пляже, но он останавливает меня и грубо выхватывает из рук рацию и икеевский мешок с барахлом.

– Здесь была Карола, – сухо произносит он. – С тобой хотела поговорить.

Я понимаю, что все бесполезно, но не могу подавить порыва и не попытаться разыграть непонимание, я так усердно врала слишком много дней подряд, что сложно взять и прекратить в один момент.

– Карола?

Он кивает:

– Твоя мама. Пришла, потому что хотела посмотреть, что ты тут делаешь дни напролет, ты же никогда в жизни раньше детьми не занималась.

Родос пялится на меня туповатым взглядом своих пустых коровьих глаз:

– Тебе четырнадцать, ты учишься в старшей школе, у тебя нет прав даже на мопед, я не знаю, зачем ты наврала, и у меня нет времени об этом думать.

Я встаю на колени перед малышами и начинаю выпускать воздух из нарукавников у всех по очереди.

– Теперь я понимаю, почему такой бедлам творился, когда ты была на выездах и занималась реквизицией, – жестко продолжает косичкобородый. – Жутчайшая халатность с нашей стороны позволить тебе разъезжать по дорогам. Нельзя возлагать такую ответственность на ребенка.

Я все еще слышу крики, доносящиеся с пляжа, шум моторов, полицейские сирены и думаю, что должна, наверное, во всем этом быть какая-то ирония, но у меня совсем нет сил, чтобы оформить эту мысль, сказывается недоедание двух или трех последних дней, так что я просто разворачиваюсь и иду обратно к нашему домику.

Мама стоит перед ним и беседует с матерью семейства, которое эвакуировалось из Муры, она нервно улыбается мне, когда я приближаюсь: «Всё в порядке, солнышко, говорят, на берегу какая-то потасовка?»

– Где мы искали?

Мама озирается, смотрит то на меня, то на семейство из Муры, то в сторону берега.

– Зака, – шиплю я на нее. – Где вообще мы его искали?