Он наклоняется обратно в кабину и достает белый ручной мегафон, нажимает на кнопку, раздается вой, здоровяк лукаво улыбается, потом откашливается.

– Внимание, – разносится эхом по всему кемпингу. – Вот как мы теперь поступим: вы, те, кто живет здесь, в пункте временного сбора, должны держаться отдельно. Это значит, вам нельзя появляться на пляже. А также на улицах. Или в церкви. Вы должны оставаться здесь.

По лагерю волной прокатывается мрачный вздох, люди смотрят друг на друга, кто-то качает головой, здоровяк опять громко откашливается и утирает пот со лба.

– Кроме того, объем расхода воды непомерно возрос. В связи с этим душевыми можно будет пользоваться только с восемнадцати ноль-ноль до двадцати ноль-ноль. Что касается воды для мытья посуды и тому подобного, мы планируем…

Он не успевает продвинуться дальше в своей речи, потому что с неба начинает сыпаться гравий. Мелкие камешки один за другим падают к его сапогам откуда-то сверху. Я оглядываюсь вокруг и вижу двух сестер из Уппсалы, они стоят вплотную друг к дружке и нагибаются, чтобы подобрать еще гравия, косичкобородый направляется к ним, желая остановить, но гравий летит снова, кое-кто из младших мальчишек тоже начинает кидаться, сначала они метят под ноги и по ногам, потом все выше, камешки отскакивают от номерного знака грузовика, дядька прикрывает лицо мегафоном, взрослые галдят, заглушая друг друга, и тут я замечаю, как коматозница размашисто шагает к столу с термосами – у всех термосов ручки сверху, на самой крышке, – она выдвигает ручку и наклоняется для замаха, и в то мгновение, когда она, раскачав, запускает термос прямо над площадкой и он с глухим ровным пластиковым хлопком ударяется о торс здоровяка, у меня возникает бредовая ассоциация с легкой атлетикой: на занятиях я видела девочек, которые тренировались в толкании ядра, а может, в метании диска, не помню точно, но при этом они задействовали все тело; а потом дядька, пошатнувшись, валится на колени и даже не испуганно, а очень злобно глядит на детей.

И тут вперед выступает Эмиль, все еще босой, все так же в одних трусах, он расставляет руки, обороняясь от камней, становится перед резервистом, чтобы защитить его, хотя нет, он снимает с шеи красную гитару и хватает ее за гриф, а потом со всей силы опускает на затылок резервистского дядьки, трещит разлетающееся в щепки дерево, и косичкобородый орет, и толпа, находящаяся за пределами кемпинга, устремляется сюда, некоторые едут на мотоциклах, они в черных шлемах и кожаных куртках, и голландобельгийцы ввязываются в драку с несколькими парнями, которые были на площадке для пикника, и я чувствую мамину руку, слышу ее шепот: «Не смотри не смотри», и Аякс бежит, лавируя между людьми, поводок волочится вслед за ней, болтается из стороны в сторону, собака спешит ко мне, прижимается к моим ногам, я собираюсь сказать ей «покрутись» или «дай лапку», а потом вспоминаю, я же гуглила команды, там были такие: «Место! Дай! Ищи!» – и я хватаю Аякса за цепь на шее, наклоняюсь и шепчу: «Голос!» – и она лает, лает так, что звук разлетается громовым эхом, лает так, что все тело колет как иголочками, хриплый, режущий ухо рык, от которого люди замирают на месте и как бы инстинктивно съеживаются, я вижу, как главврач-доцент невольно скрючился и прикрыл пах рукой, Аякс все лает и лает, я чувствую, как на ее мощной шее двигаются мускулы, и я гоню панику, гоню первородный страх, подавляю желание разжать цепь и пуститься наутек, я все кричу: «Голос! Голос! Голос!» – и одновременно прокладываю нам с собакой путь сквозь сутолоку, мимо людей, которые сжимаются, отшатываются, отбегают, я подхожу к резервистскому дядьке, лежащему на животе, вокруг его головы расплывается пятно крови и валяются в беспорядке деревянные и металлические обломки и обрывки струн, я нагибаюсь и беру мегафон, нащупываю красную кнопку, нажимаю.