– Вы думаете, сейчас тяжело, но с каждым годом все будет становиться гораздо хуже, ужаснее и безумнее, все эти пожары, ураганы, пандемии, потопы, беженцы, весь этот хаос и ад… и если будет как сейчас, вы и нескольких дней не продержитесь.

Но они уже не слушают меня, все орут друг на друга: бородатый папа, главврач-доцент, косичкобородый, парни на мотоциклах и остальные, а я всего лишь четырнадцатилетняя девчонка, дрейфующая во вселенной четырнадцатилетняя девчонка, у которой родители в разладе, четырнадцатилетняя девчонка, которая влюбилась не в того парня, короче, просто нелепая четырнадцатилетка; и я пытаюсь посмотреть на них, поймать их взгляд, мне надо бы сказать им, что я проторчала в этом долбаном убогом лагере для беженцев целую неделю и с меня, блин, хватит, надо сказать им, что у меня пропала сестра, а еще брат, и папа, и мужчина, которого я выдавала за своего дедушку, я сразу вспоминаю о Мартине, о его смерти, обо всем, что случилось с тех пор, дни наваливаются на меня тошнотворной горой жирных взбитых сливок, а потом я улавливаю запах лапши с курицей и понимаю, что вот-вот упаду в голодный обморок, и тут тонкая бледная рука вытягивает у меня мегафон.

– ВНИМАНИЕ! – произносит Линнея.

На ней уродская синяя униформа, на шее платочек, волосы заплетены в аккуратные косички, голос мягкий, но уверенный, она явно привыкла раздавать команды, а за ней десять, двадцать, тридцать человек молодежи и взрослых в такой же одежде, они стоят, выстроившись колонной.

– МЫ ИЗ СКАУТСКОГО ОТРЯДА РЕТТВИКА, КОРОЧЕ ГОВОРЯ, ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА СОБИРАЕМСЯ ЗДЕСЬ ДЛЯ РАЗБОРА И СНОСА ЛАГЕРЯ, А ТАКЖЕ ДЛЯ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ СПАЛЬНЫХ МЕСТ, МЫ ПРИЗЫВАЕМ ВСЕХ ПРИСУТСТВУЮЩИХ…

Ее речь продолжается в том же духе, но у меня нет сил слушать дальше, дверца большого зеленого грузовика все еще распахнута, я стаскиваю со спины рюкзак и забираюсь на переднее сиденье, Аякс радостно запрыгивает вслед за мной, я оглядываюсь на маму, которая, судя по виду, совсем на нуле, тем не менее она как на автопилоте направляется ко мне, в замок зажигания воткнут ключ, я думаю, что сейчас, наверное, кто-нибудь остановит меня, кто-нибудь просечет, кто-нибудь спросит: «Какого хрена ты тут делаешь?» – но ничего такого не происходит, и мама огибает грузовик и молча садится на пассажирское место, зажав в руках свою сумочку; я завожу двигатель, выставляю передачу, и мы молча уезжаем прочь, прочь отсюда; внизу, на берегу, я вижу Эмиля, он одиноко стоит, повязка на плече развязалась, рана снова кровоточит, отвернувшись, он смотрит на темные воды Сильяна, спина его сотрясается, задул ветер, и по небу быстро плывут тяжелые облака, кажется, что Эмиль то ли плачет, то ли смеется, а может, и то и другое, но прежде всего он выглядит свободным.