Потом мы сворачиваем от озера и въезжаем на горку, к шоссе, выруливаем из кемпинга, те, кто стоял снаружи, потихоньку расходятся, оставшиеся расступаются в стороны при приближении большого грузовика, он дико мощный по сравнению с машиной спасательной службы, я кажусь себе больше, сильнее, неповоротливее и глубоко в душе очень надеюсь, что мне не придется сдавать задом; мы скользим вперед по дороге, той самой, по которой проходили утром, когда шли к станции, собираясь домой, а мама с папой ссорились, теперь это воспоминание смазалось, это все было еще в моем детстве.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть, как скроется лагерь, вижу табличку «КЕМПИНГ НА СИЛЬЯНЕ – ДАЛАРНСКАЯ РИВЬЕРА» и едва заметно улыбаюсь, а потом замечаю следующий за нами синий мопед; мне приходится притормозить, чтобы пропустить старика на кресле-каталке, а мопед тем временем огибает как бы зигзагом фонарные столбы и вкатывается на тротуар, проезжает мимо меня, разворачивается и останавливается перед грузовиком, прямо посреди улицы, я бью по тормозам и выхожу.

У железнодорожной станции пусто, поездов не было почти неделю, может, папа тогда уехал на последнем, увозя отсюда Бекку. Пума снимает шлем, я пытаюсь вспомнить, где находился стол с водой – здесь или ближе к дороге, – и решаю, что здесь, именно на этом квадратном миллиметре я и стояла, когда мы встретились впервые; он говорит «подожди», но я мотаю головой, и он упрашивает: «Позволь мне поехать с тобой», но я вновь мотаю головой.

– Останься здесь, – отвечаю я. – Помоги ей. Ей ты нужнее.

Он водит пальцем по рулю мопеда, а я встаю на мысочки рядом с ним и шепчу ему в ухо: «Только потом отыщи меня, Роберт»; он ничего не отвечает, не кивает, просто обвивает меня руками, и я повинуюсь желанию провести губами по его щеке, по скуле, встретиться с его губами, и эта секунда вбирает в себя все: милых маленьких котят, поездки в Нью-Йорк, студенческие попойки и заказанные утром с похмелья пиццы, деньги, машину, работу, первую квартиру, первого ребенка, первый развод и первые седые волосы – все, что может уместиться в жалкую, ничтожную, убогую, маленькую паршивенькую жизнь, проведенную на этой планете, где каждый день, прожитый без него, выброшен на ветер.

– Я не могу, – бормочет он, уткнувшись мне в волосы, – я не могу, Вилья, я не справлюсь, есть ты, есть только ты.

Я снова целую его, в последний раз, прости, Линнея, прости, Господь, прости, мир.