– Райский напиток, – выдохнул он, возвращая пустой ковш.

– Еще принести?

– Нет, хватит, так и ангину схлопотать можно. Он что, из морозилки?

– Зачем холодильник жечь. У нас подвал глубоченный.

– Хорошо живешь!

– А здесь все хорошо живут. Прииск раньше очень богатый был. Да и теперь кто покрепче по артелям ушли, золото моют. Мой дядька говорит: «Нужно знать, где ходить, чтобы золото к подметкам липло», а про Женьку Колесникова поет:

Только ну их всех.

– Что так?

– Женьку, дурачка, жалко, горбатится на работе, а хоть бы слово доброе от кого услышать. Чужой он в Михайловке, три года прожил – и все равно чужой. А ты что, в штиблетках на рыбалку собрался?

– Он мне сапоги обещал.

– Смотри, а то бы я нашла.

– Ты лопату давай быстрей. И так опаздываю.

– Зачем лопату? Видишь мостки? Поднимешь, там их море.

Гущин отворотил первую тесину. Спрессованная до блеска земля была изрисована извилистыми ходами. Червяки быстро расползались. Он кинулся искать щепку. А Юля уже сидела на корточках и собирала их в банку.

– Чего ты ищешь?

– Чем их цеплять.

– Пристраивайся рядом и обирай. Руки-то на что?

Гущин потянул одного, но червяк цеплялся за норку, он потянул сильнее и вытащил сплющенный обрывок. Выдавленная из него коричневая жидкость прилипла к пальцам. Гущин страдальчески сморщился и стал торопливо оттирать их о траву.

– Ой, да ты боишься, – обрадовалась Юля. – Такой здоровый, а боится. Хочешь, за шиворот положу!

Обхватив Гущина со спины, она, дразня, поднесла червяка к его лицу. Он резко оттолкнул руку. Но Юля не хотела уступать и сильнее обнимала его шею. Сердчишко ее заколотилось в спину Гущина, а дыхание стало тяжелым и горячим. С трудом сбросив ее, обозленный Гущин пошел мыть руки. Не глядя на Юльку, он долго бегал по двору, пока не увидел бельевой бачок под водостоком. Когда он вернулся, Юля насупленно пыталась приподнять следующую тесину.