Их встретили смехом. Оказалось, Володька поймал килограммового ленка и не разрешил Лемыцкому потрошить до прихода Колесникова.

Пока Гущин сушил брюки, сварили уху. Ужином командовал Лемыцкий, и это получалось у него увереннее, чем в цеху. Рыбаки быстро опьянели.

– А это здорово, что сидим мы, руководство цеха, и отдыхаем вместе взятые. Только вот Коля у нас подкачал. – Шелудько толкнул шофера в бок и засмеялся: – А ловко мы тебя с химикалием зацепили. Я ведь могу тебя и на профком вызвать за это дело.

– И объявить благодарность за то, что сберег ценный реагент, – подхватил Стас.

– Это как я посмотрю. Захочу – и в товарищеский суд подам.

Гущин сидел между Колесниковым и Володей и слышал, как он спросил:

– Все-таки уезжаешь, Матвеич?

– Уезжаю. При другом энергетике я бы еще подумал, но с Уховым не могу.

– А директору что сказал?

– И директору то же самое. А он: «подожди, не горячись». А чего ждать? Когда Ухов на пенсию уйдет – не дождешься. Крепкий, как дуб. «Красивый дуб, развесистый, как рекрут на часах».

– Не трогайте Трофимыча, он из меня человека сделал. Я его больше отца родного уважаю, – поднялся Шелудько.

– Профсоюзника, хочешь сказать. Вот, Юра, ты не обратил внимания на его глубокие познания в теплотехнике?

– Он мне говорил, что он электрик, – сказал Гущин нейтральным голосом.

Рядом захохотал молчаливый Володя:

– А электрикам он говорит, что он – теплотехник.

– Трофимыч – человек, это важнее, чем электрик и теплотехник, – заплетаясь языком, но громко сказал Шелудько.

– Хватит вам про работу, давайте лучше про рыбалку. Когда я в армии служил, вот где была рыбалка. Ротный у нас был один заядлый, хуже Матвеича.

Лемыцкого никто из местных не слушал, видно, он уже надоел им рассказом о ротном. Он подполз к Гущину и говорил для него одного:

– Берем с собой ящик гранат и ящик водки…

Он вдруг замолчал и поднял палец, другие тоже замолчали и услышали похрапывание Колесникова.