Утром Гущин слышал, как Володя спросил:

– Матвеич, командированного-то будить или не нужно?

Не открывая глаз, он сказал, что догонит их, и снова уснул. Второй раз его разбудил шофер и позвал есть. Шел десятый час. Гущин нашел в реке место, где вода доходила до подбородка, но удовольствия от купания не получил. И в воде, и на берегу было холодно. Он быстренько возвратился к костру. Шофер пил чай. Лемыцкий и Шелудько еще спали.

– А их чего не будишь?

– Они всю ночь о политике говорили. Мужики на рыбалку пошли, а они еще не отключились.

– И стоило ради этого ехать?

– А я про что! Сижу из-за вас, время теряю. Тучку видишь? То-то! Однако дождь будет, а у меня сено не убрано, если еще не сперли.

– Зачем тебе сено?

– Корова у меня и бычок. «Зачем сено». Ты знаешь, сколько весной за пуд дают? А я в этом году дом ставил. Поиздержался малехо. Видел мой дом? В Михайловке таких раз-два и обчелся. Все лето спины не разгибал. А дождь, однако, саданет.

Гущин не обратил внимания на дом. Может, там действительно хоромы. Но тон рассуждений паренька его изумил.

– Ты давно из армии? – спросил он, чтобы не спрашивать, сколько ему лет.

Позапрошлой осенью дембельнулся. Командира в твой Красноярск раз пять возил, мы там рядом стояли. В квартирках городских побывал – бедновато, хоть и офицеры. А инженеры, поди, еще хуже. Вот у тебя, например, сколько квадратиков?

И Гущин не смог сказать, что он живет в общежитии, в комнате на четыре человека, наврал про однокомнатную квартиру. А юный мужичок сочувственно улыбался и с тревогой посматривал на небо. И дождь все-таки начался.

5

5

В воскресенье продолжало моросить. Гущин сидел на кровати и ежился, глядя на мутные окна. Развешенная по стульям вчерашняя одежда еще не просохла. Тело, измученное болтанкой в кузове, ныло и не хотело слушаться. Нос заложило, и дышать было трудно. Осторожно, словно после травмы, он проделал облегченную разминку – и только тогда немного ожил. Появился аппетит, и Гущин обрадовался ему. На подоконнике в целлофановом пакете лежала рыба, посоленная вчера. Он вспомнил, как на берегу пьяный Шелудько вытаскивал из Володькиного мешка хариусов, рвал брюхо и выскребал потроха, а потом, обтерев пальцы о голенища, ел сырыми, и чешуя липла к его щекам. Словно в насмешку над вчерашней брезгливостью, Гущин почувствовал, как его рот наполняется слюной. Три штуки он съел, не отходя от подоконника, потом оделся и съел еще две.

Весь день он промаялся, а вечером, надеясь на встречу с Людмилой, пошел в клуб. Касса не открывалась до начала сеанса. Возле нее стояло три человека. Они объяснили, что в Михайловке утвержден лимит в десять зрителей – иначе кино не крутят. Пятой пришла старушка интеллигентного вида. Когда наступило время начинать, спустился киномеханик, пересчитал их и велел расходиться. Гущин предложил кинолюбителям взять по два билета на первый ряд, объяснив, что по цене это почти столько же, как один на последний. Старушка осуждающе посмотрела на него и покорно вышла. Гущин так и не понял, чем он не понравился ей. Пришлось возвращаться в гостиницу.