Дальше начинается толстый психологизм. Кагэбэшник ходит на заседания, слушает доклады, слушает прения, ни черта не понимая даже по-русски. Всё его внимание приковано к этой Милде. Пара дней проходит – и он уже повёрнут на Милде. У неё ж в наличии не только интеллект. У неё волосы рыжие, взгляд загадочный, морда лица западная. Ноги длинные в брюках, как у актрисы. У любого советского мужика голова кругом пойдёт, если долго смотреть на такое. А наш-то ведь не просто смотрит – он её по закоулкам караулит, по кулуарам. Хочет уличить в передаче самиздата или в аморалке с иностранцами.

В первые дни ничего такого в поведении Милды не видно. На заседаниях она вообще рта не открывает. Сидит в заднем ряду, внимает светилам науки. Смеётся, когда все смеются. Один раз задала вопрос: «Простите, я не совсем поняла, вы не могли бы пояснить…» В аудитории сразу оживление. Температура подскочила на пять градусов от тёплых отеческих улыбок. Все наперебой бросились девушке растолковывать, чего она не поняла, и что она поняла неправильно, и о чём речь на самом деле, и какие книжки читать надо, и всё на свете.

Но между заседаниями никто к Милде не лезет. Американские мужики и английские боятся к ней лезть. Они не верят, что она может быть какой-то там учёной. Думают, она тоже из КГБ. Ну а наши в таком экстазе от общения с живыми иностранцами в непринуждённой обстановке, что им никаких баб не надо.

Наступает последний день симпозиума. Или предпоследний, не помню. Погода отличная, небо голубое, солнышко светит армянское. Все гуляют после обеда, оживлённо беседуя. Один кагэбэшник наш стоит в тени под деревом, как несчастный влюблённый. Курит папиросу за папиросой, высматривает Милду и нигде её не видит. Соседки Милдины по номеру здесь, а её самой нет. Вздремнуть, что ли, решила в перерыве?

От мысли, что Милда, возможно, одна в номере, кагэбэшник приходит в сильное волнение. Он срывается с места, идёт в корпус, где живут низовые советские участники. У него нет никакого чёткого плана – только непреодолимое желание оказаться наедине с этой девушкой. Можно себе представить, чем бы это желание кончилось, если б он её и правда застал одну в гостинице в середине дня. Но он, к счастью, сталкивается с нею раньше. Проходя мимо корпуса для более важных людей, он видит вдруг, что Милда сидит на крыльце, прямо на ступеньках, и что-то с жаром говорит, и жестикулирует, а рядом с ней, тоже на ступеньках, смазливый американец, жгучий брюнет из ихних евреев. Он внимательно слушает, кивает, поддакивает. И никакой отеческой улыбки на лице.