От Марьи Даша до сих пор отделывалась мемами и короткими сообщениями. Благо Марья, как и мама, была в Хямеэнлинне – укатила туда весной, когда всех перевели на дистанционку, и осталась на лето развозить заказы из родительской пекарни. Оттуда, из Хямеэнлинны, с расстояния в сто километров, Марья без лишних вопросов верила в неуклюжие враки о том, как много работы в «Лаконии» («Вообще ни на что не остаётся сил»). Она верила, потому что привыкла Даше верить. Ну, и потому что враки приходили в электронном виде. Любое эмодзи, любая гифка выглядели в сто раз убедительней, чем Дашино собственное лицо при малейшей попытке соврать.

От мамы, правда, отделаться одними гифками было нереально, маме приходилось хотя бы раз в три-четыре дня звонить, обязательно с видео. Скрывать от мамы, что ты от неё что-то скрываешь, тоже был дохлый номер. Даша даже не пыталась. А врать маме – совсем за гранью фантастики. Короче говоря, Даша раскололась бы уже первого августа, во время первого же звонка, если б не пришла помощь откуда не ждали – от самой мамы.

– У тебя что там? Олли что-то не то сделал? – спросила мама, услышав и увидев Дашино состояние. – С Марьей поссорилась? Или втюрилась в кого-то? Или с этим – с ним – опять встречаешься? С Гильгамешем?

Даша сумела не дать вразумительного ответа ни на один из вопросов, и мама, судя по всему, решила, что верна последняя гипотеза: Дашу колбасит, потому что Гильгамеш из того августа вернулся в Финляндию и она с ним опять сошлась. Это давало отсрочку до двадцать первого, потому что в их с мамой системе координат история с Гильгамешем была недетским делом и ваще серьёзно. Про недетские дела и ваще серьёзно полагалось говорить в офлайне, когда можно обниматься, и класть голову на колени, и по необходимости таскать друг другу воду, бумажные салфетки и hätävarasuklaa – неприкосновенную шоколадку. Поэтому мама оставила эту тему, и больше её не касалась, и не должна была коснуться до двадцать первого.

Но двадцать первого отсрочка истекала. И мама, и Томми, и Марья ждали, что она, Даша, приедет в Хямеэнлинну на свой день рожденья. На день своего появления на свет. Она не могла туда не поехать.

Теперь, нюхая грозу из квартиры на Хямеэнтие, 35, Даша надеялась, что за оставшиеся дни они (все называли пришельцев просто «они», сколько бы остроумных кличек Алина для них ни выдумывала) как-нибудь сами наконец поставят маму в известность. Ведь могли же они сами позвонить, или устроить наводку, или показать маме рекламу в ютьюбе, как Лизаксанне показывали. Помощь пришельцев в этом недетском деле день ото дня казалась Даше всё вероятней, а главное – всё нужней. Она не представляла, как заговорит с мамой о своём появлении на свет, если до сих пор даже не набралась решимости показать листки из журнала «Химия и жизнь» членам фан-клуба л-ских писателей.