— И как вы это делали?

— Обвиняли друг друга в смерти Билли. Мамà тоже обвиняла нас, мы, мол, убили Билли. Это обвинение всегда было с нами, нависало надо всем как огромная черная туча, которая никогда не исчезает. Сколько мы ни пили, туча была с нами. И после рождения Леандры и Джимми никуда не делась. Даже как бы увеличилась. Поймите, мы не могли просто любить их. Не могли не сравнивать с Билли, причем не в их пользу. И мамà не могла.

— Ваша мать говорила вам, что винит вас и вашего мужа в смерти Билли? Или вы проецируете вашу собственную вину и самообвинение?

— О нет, она много раз мне говорила. И говорила Биллу. «Как вы могли оставить его без присмотра? — спрашивала она Билла. — Оставили шестилетнего мальчика в сарае играть с девочкой на тракторе, где в моторе торчали ключи? Глупый, тупой мужик! Что на вас нашло? На вас обоих? Вы пили? Что вы за родители?» И, конечно, она была права, наша глупость и безответственность… и мы вправду пили коктейли с нашими друзьями, с Уолли и Люсией Уэйкем, они приехали в гости, с младшей дочкой Кейти. Это Билл виноват в смерти Билли, неужели вы не понимаете, доктор? Я вообще не имела касательства к сараю и к трактору. Билл должен был все проверить, присмотреть за детьми. Билл виноват. Билл убил Билли.

4

4

И доктор, и Билл ошибаются в одном: старые фотографии не столько возвращают прошлое в фокус, помогают вспомнить или напоминают, кем мы были в определенные моменты своей жизни, сколько служат напоминанием о том, кем мы более не являемся и кто мы теперь, что мы когда-то имели и утратили. Счастливая молодая пара, влюбленные новобрачные теперь чужие для нас, а мы чужие для них. В невинности своих счастливых улыбок и влюбленных взглядов они не способны вообразить себе, что однажды двадцать пять лет спустя станут нами, равно как и мы не можем вообразить, что некогда были ими.

Вернувшись после медового месяца в Чикаго, мы поселились в квартире Билла на Линкольн-Парк-Уэст. В нашем распоряжении был всего месяц, чтобы подготовиться к отъезду на армейскую базу в Теннесси. Театральную школу я, конечно, бросила, даже не зашла попрощаться со старыми тамошними друзьями. Всегда очень опасалась встречаться с Сэмом Коннором, да и сама была слегка ошеломлена уходом из школы, ведь я столько раз твердила, что непременно осуществлю свою мечту о театральной карьере. Фактически все обернулось двумя годами впустую потраченного времени; ведь я, разумеется, никогда не буду работать в театре, никогда не сыграю ни в одной пьесе. Напоминанием об этой моей ошибке остались нелепые альбомы, куда я вклеивала газетные заметки, фотографии, где я на сцене, да старые программки гудмановских спектаклей — пожелтевший, бессмысленный хлам давно умерших мечтаний.