– Капканы на них ставить, – предложила Вика.

– Года четыре на том конце две бабки доживали. Зимой в одну избу сходились, дрова экономили. Иногда кто заедет, магазинного пожрать завезёт. Одна померла, вторая до соседней деревни дошла, сказала, люди похоронили. Говорят, иди к нам жить. Она ни в какую! Потом и сама померла, – как-то слишком спокойно рассказал Семён.

Валя подошла к дому, постояла рядышком. Начала машинально собирать ранние цветы возле крыльца. Всё время чудился бабушкин голос: «Берёзовая роща, Валюшка, лечит. С берёзовой-то рощей можно разговаривать, тайны поверять…»

От ветерка невыносимо скрипела взломанная ставня, казалось, бабушка открывает и закрывает её, и этот звук резал сердце на куски. Орали птицы, шелестели листья, шепталась молодая трава. Щёлкал затвор Викиного фотоаппарата.

И весь этот хор оплакивал полное разрушение Валиного тыла, ведь с родителями она жила на войне, прячась в тылу Берёзовой Рощи. Сказки, рассказанные маленькой Вале бабушкой Полей, начинались с «жили-были», и получалось, что жители Берёзовой Рощи не жили и не были. Деревня стала призраком, а от них не осталось даже могил.

Только дома, строя которые, под угол клали деньги для богатства, шерсть – для тепла, ладан – для святости. Заискивали перед плотниками, которые рубили избу, чтоб не заговорили брёвна, пока строят. Клали печь только на новолуние, чтоб хорошо грела.

Пускали в дом перво-наперво переночевать кошку или петуха. А утром, если кошку или петуха не задрала нежить, входил хозяин, держа в одной руке икону, в другой ломоть хлеба с солью, и говорил:

– Дедушка домовой! Прошу твою милость с нами на новожитьё, прими нашу хлеб-соль, мы тебе рады!

Набрав охапку цветов, Валя поняла, что собрала их отцу на могилу. Цветы из дома, где он родился и вырос. Тихо, на пальцах, словно боясь кого-то разбудить, поднялась по ступенькам, по которым не поднималась почти четверть века, и словно попала в поток воздуха, шепчущего что-то нежное и утешительное.

Прижалась щекой к шершавому телу забитой досками двери и вспомнила бабушкины руки, казавшиеся от работы такими же грубыми, как поверхность этой двери, но умудрившиеся быть самыми ласковыми в мире, перебирая прядки Валиных волос.

Мать, заплетая маленькой Вале косы, делала это технично и торопливо, словно управляла ткацким станком, и от тугого плетения болела кожа у корней волос. А бабушка подбирала и нежила каждый волосок, голова после её рук была лёгкой, а косы казались взбитыми в пену. Бабушка не умела читать, а когда Валя предлагала научить, приговаривала: «Не будь грамотен, будь памятен».