Именно здесь Гегель убедительно обнаружил политическое значение трагедии. Трагедия, сказал он, напоминает нам о глубокой важности тех сфер жизни, которые находятся в конфликте внутри драмы, и о печальном исходе, когда они противостоят друг другу и нам приходится выбирать между ними. Следовательно, она заставляет нас представить себе, каким был бы мир, который не ставил бы людей перед таким выбором, мир «согласованных действий» между двумя сферами ценностей. В этом смысле концовка драмы пишется после окончания представления гражданами, которые воплощают эти идеи в своих собственных конструктивных политических размышлениях. «Подлинное развитие заключается лишь в устранении противоположностей как противоположностей, в примирении действующих сил, стремящихся взаимно отрицать друг друга в своем конфликте»[414].

Если политическая сфера мудро решит признать множественность ценностных сфер, она создаст постоянную возможность трагических столкновений между ними. Тем не менее Гегель дает нам наилучшую стратегию, которой следует придерживаться, особенно в политической жизни. Ибо мы действительно не знаем, можно ли достигнуть гармоничного сосуществования двух явно противоположных ценностей до тех пор, пока не попытаемся сделать это. Множество людей в разных культурах думали, что гармоничное сосуществование религии и государства просто невозможно. Афины попытались доказать обратное. Современные либеральные государства, сталкивающиеся с еще более сложной проблемой примирения абсолютной государственной необходимости с большим разнообразием религиозных и секулярных взглядов на благую жизнь, по-своему пытаются доказать обратное. В значительной степени достойные конституционные демократии сегодня действительно позволяют гражданам избегать трагедий, подобных «Антигоне», считая, например, что правительство не может налагать «тяжелое бремя» на свободное исповедание религии человеком без «абсолютной государственной необходимости»[415]. Политические принципы делают все возможное, чтобы предотвратить трагедию, потому что граждане понимают силу трагического вопроса.

Часто мы не знаем, какие меры способны предпринять, пока не столкнемся с трагическим вопросом, помня об идее Гегеля. До недавнего времени большинство наций не сталкивались с трагическим выбором, который они ежедневно ставили перед женщинами, – выполнять семейные обязанности и искать оплачиваемую работу. Многие государственные меры могут ослабить эту напряженность: гибкий график работы, оплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам и стимулы для мужчин взять на себя часть домашних обязанностей. Но поскольку большинству мужчин того времени никогда не приходило в голову, что человек должен иметь возможность одновременно быть хорошим родителем, на котором лежит бóльшая часть дел по уходу за детьми, и хорошей коллегой, они никогда не задумывались о том, что самые простые изменения могут устранить эту проблему. Люди просто думали, а иногда и говорили, что несовместимость – удел жизни, которая просто не может быть устроена иначе. Всякий раз, когда нашим воображаемым гражданам хочется сказать так о каком-нибудь столкновении ценностей, они должны сделать паузу и вспомнить эмоции, вызванные просмотром трагедии, а затем задать гегелевский вопрос: возможно ли так переформатировать наши практики, чтобы избежать подобной трагедии? Очень редко трагедия бывает просто трагедией. Чаще всего за ее унынием скрываются глупость, эгоизм, лень или злоба.