Многие заблуждения в сострадании проистекают из-за того, что мы выстраиваем довольно узкий круг заботы, что является частью нашего врожденного животного наследия, которое усугубляется уникальными человеческими реакциями отвращения и антропоотрицания. Тем не менее мы также увидели (как показали эксперименты Бэтсона), что расширение круга заботы возможно благодаря яркому нарративу. Трагедии прекрасно справляются с задачей Бэтсона через поэзию, музыку и танцы, делая тяжелое положение героев живым и волнующим. Человек, который был изгнан из круга забот героев трагедии, возвращается в него силой искусства.

Короче говоря, созерцание трагедии с его особым вниманием к телесной уязвимости – это эффективное средство преодоления сегментации в социальной жизни[405]. Даже если прямо сейчас у привилегированных людей есть возможности, которые сильно отличаются от возможностей менее привилегированных, трагедия (в которой главными героями обыкновенно являются привилегированные люди) напоминает им, что ужасные бедствия – это общая участь всех, даже самых привилегированных. Это особенно заметно в «Филоктете», но во многом присуще жанру в целом, сама структура сюжета в котором подчеркивает общую человеческую уязвимость.

Поскольку трагедия подчеркивает общие человеческие страдания, в ней также есть движение вовне или ко всеобщему, которое призвано исправить ограниченный фокус, слишком характерный – как показывает исследование Бэтсона – для сострадания. Мы сказали, что из-за этой ограниченности эмоциональный опыт должен всегда находиться в диалоге с хорошими моральными принципами; но мы также отметили, что было бы хорошо, если бы сам эмоциональный опыт прокладывал мост ко всеобщему. Таким мостом является трагедия. Нам все еще нужно выстроить диалог с принципами, но она помогает нам выйти на него из наших более ограниченных и конкретных симпатий[406]. По сути, она может привести нас к эмоциям, которые зависят от принципов в том смысле, в каком это понимает Ролз, но сохраняют энергию и символическую точность искусства.

Наконец, трагедия порождает ценный диалог о вине и социальных изменениях. Почему Филоктет страдал? Из-за бессердечия тех, кто оставил его без помощи. Почему страдали троянки? Потому что изнасилование и рабство – общий удел покоренных народов. Хотя некоторые философы считали, что трагедия выражает смирение или чувство неотвратимой неизбежности, афинская трагедия гораздо чаще становилась причиной критического волнения, заставляя людей задуматься о том, насколько наблюдаемые страдания действительно являются результатом того, что нельзя изменить, а насколько – результатом плохого человеческого поведения[407]. Трагедия действительно показывает пределы человеческих амбиций, но не таким образом, который ведет к параличу воли и замалчивает трудные вопросы о вине, ответственности и возможности перемен.