Таким образом, страх – это форма повышенного внимания, но с очень узкими рамками, по крайней мере на начальном этапе. Его объектами становятся собственное тело и, возможно, в более широком смысле собственная жизнь человека, а также связанные с ней люди и вещи. Страх провоцируется механизмами, которые основываются на подлинной эволюционной полезности, но которые в то же время упорно сопротивляются обучению и моральному мышлению. Страх может быть разумным, базироваться на обоснованных взглядах на добро и зло; его также можно расширить, включив в него все сообщество, как в случае создания конституции, описанном Шайо. Но при этом страху присущи тенденции, которые сопротивляются его употреблению на благо.

Наши реакции испуга могут быть ошибочными по-разному. Естественные страхи (включая страх перед очертаниями змеи, испуг от внезапных звуков или появлений) могут быть полезны, но в то же время их можно использовать во вред. Люди могут начать ассоциативно бояться групп, которых культура связывает со скрытностью и жизнью втайне, или с изворотливостью и уловками – все это стереотипы, используемые для демонизации представителей меньшинств. Но, конечно, естественные реакции лишь незначительно влияют на людей: мы должны учиться у нашего общества тому, что полезно и вредно, способами, выходящими далеко за рамки эволюционной биологии, и только потом мы подключаем наш механизм страха к этому пониманию. В конечном счете мы должны сформировать концепцию нашего собственного благополучия и того, что ему угрожает, учитывающую опасности нашего сложного мира.

Здесь кроется множество потенциальных проблем. В каждом обществе риторика и политика работают над представлениями об опасности, делая ее заметной там, где она действительно существует, но в то же время создавая ощущение опасности даже там, где ее нет. В «Риторике» Аристотель анализирует процесс, посредством которого политическая риторика создает ощущение опасности или устраняет его, ясно показывая нам те моменты, в которых может возникнуть ошибка. Мы можем неправильно оценить угрозу или недооценить ее масштабы. Или мы можем быть правы относительно угрозы, но ошибаться в ее причинах. Или же у нас может быть неправильное представление о нашем благополучии, которое заставляет нас бояться чего-то, что совсем не является плохим (например, включение новых этнических групп в нашу нацию)[490].

Даже в самых надежных случаях, когда страх «рационален» в отношении узкого круга переживаний, он очень часто бывает чрезмерно узким. Из-за склонности человека, испытывающего страх, к интенсивному сосредоточению на себе (в силу биологической природы страха) эта эмоция часто захватывает мысли, мешая думать о чем-либо, кроме себя и своего ближайшего окружения, до тех пор, пока сильная тревога не утихнет. Как следствие, публичная культура, которая стремится к поощрению расширенного сострадания, должна также подумать о способах сдерживания страха и его правильного направления, поскольку, как только он возникнет, благо других, скорее всего, отойдет на второй план.