равны друг другу, и ни в коем случае интенсивность эффекта не следует через все степени за интенсивностью причины: напротив, усиливая причину, эффект может даже превратиться в свою противоположность.

Третьей формой причинности является мотив: под ним он направляет реальную жизнь животных.

Способ действия мотива заметно отличается от действия стимула: эффект последнего может быть очень кратким, более того, он должен быть только мгновенным; в то время как стимул всегда требует контакта, часто даже инвагинации, но всегда определенной

продолжительности.

(О четверояком корне достаточного основания. 46.)

Прежде всего, я возражаю против того, что причина в самом узком смысле не доминирует исключительно в неорганической сфере. В очень многих явлениях, описываемых физикой и химией, эффект и контрэффект – не одно и то же. Часто два вещества могут соединиться только тогда, когда они возникают из другого соединения и находятся как бы в состоянии возбужденного сродства, как водород и мышьяк. Если ртуть нагреть до 340°, она соединяется с кислородом и образует оксид ртути; но при 360° снова происходит разложение. Причина здесь

была увеличена, но эффект получился обратным. Тепло размягчает воск, делает глину твердой и так далее. Только в области механики эффект и контрэффект всегда одинаковы.

Во-вторых, мотив – это, конечно, только стимул. Существует либо реальный контакт, через свет, либо идеальный, через воображение или память. В любом случае, мотив, даже если он исчезает сразу после восприятия, действует только до тех пор, пока он существует, и поэтому должен иметь ту же продолжительность, что и стимул.

То, что существует такое резкое различие между причиной, стимулом и мотивом, как было сказано выше, было, кстати, опровергнуто самим Шопенгауэром. Он говорит:

То, что познание делает для животных и людей средой мотивов, то же самое делает для растений восприимчивость к стимулам, для неорганических тел – восприимчивость к причинам любого рода, и, строго говоря, все это различается лишь по степени.